АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ

ОКО СИЛЫ

КНИГА I

ВОЛОНТЕРЫ ЧЕЛКЕЛЯ

— Прежде чем мы начнем говорить о делах, не могу не выразить восхищения вашей настойчивостью. Наверно, добраться сюда было нелегко.

— Насколько я понимаю, Агасфер, эти слова должны означать, что вы не потеряли столь памятного нам всем чувства юмора. А смеяться, собственно, не над чем. Иного способа связаться с вами у нас не оставалось. Вы же не желаете выходить на связь...

— Не желаю. Все, что могли, мы уже сказали друг другу.

— Вы ошибаетесь...— Я добирался к вам через Сибирь. Сейчас там ад. Вы сидите тут, экспериментируете...

— Спокойнее, мой друг, спокойнее... Вы, я вижу слишком вжились в роль ходока.

— В чью роль?

— Ах да, вероятно, вы учили язык по старым пособиям. Это неологизм. Так называют представителей местного населения, которые совершают длительные путешествия, надеясь найти истину. Приходится порой их принимать. Они очень забавны... Я хорошо знаю, что происходит сейчас в Сибири. Кстати, через несколько часов у меня как раз заседание, где будем обсуждать круг проблем, связанных именно с этим, так вам запомнившимся регионом...

— Заседание? Вашего синедриона?

— Как? Ах да, у вас, помнится, тоже есть чувство юмора. Ну, пусть будет синедрион, хотя вам неплохо бы выучить здешние названия.

— Не надо, Агасфер. Я прекрасно знаю, чем совет народных комиссаров отличается от синедриона. Поверьте, мы знаем не только это...

— Прикажете понимать, как намек о возможном разоблачении?

— А вы не боитесь?

— Помилуйте! Да меня здесь уже не первый год именуют куда похлеще. Я и немецкий шпион, и агент мирового еврейства, и масон. Один мой коллега всерьез считает меня марсианином. Ваша, так сказать, версия, будет выглядеть весьма бледно... Но к делу. Можете не затруднять себя уговорами. Вы, вероятно, уже догадались о моем ответе?

— Это нетрудно. Вы скажете, что наша многолетняя болтовня не сделает людей счастливее, что мы все трусы, испугавшиеся реального дела...

— Помилуйте, когда же я так выражался?

— Дело не в тоне, а в сути... Вы считаете, что перед вами уникальный шанс ускорить и исправить человеческую историю, и ради этого можно пойти на определенные — кем определенные, Агасфер? — жертвы. И что ваши временные, так сказать, союзники в дальнейшем будут нейтрализованы, а утопические идеи — скорректированы. И что без вашего вмешательства крови пролилось бы значительно больше...

— Именно так. В последнюю войну здешние аборигены пролили ее во много раз больше. И ради чего? Между прочим, первым делом мы эту войну прекратили...

— Чтобы развязать новую! Знаете, Агасфер, в теории у вас все получается достаточно стройно...

— Поверьте, на практике тоже.

— Тогда почему под вашими знаменами воюют силы враждебные не только цивилизации, но и тому миру, к которому мы с вами относимся? А среди ваших врагов — все, что осталось в этой стране здорового?

— Интересно, кого вы имеете в виду?

— Ну хотя бы представителей науки. И деятелей здешней церкви.

— Вы имеет в виду христианство? Это, как вы наверно знаете, еще молодая церковь. Ее позиции весьма слабы. Ну а ваши представители науки страдают близорукостью. К тому же мои противники действуют весьма недружно.

— А если они все-таки объединятся? Не боитесь?

— Представьте, нет. Кое-что они, конечно, могут. Об этом как раз и будет сегодня разговор на... синедрионе. Но они слепы. Их я, в общем, не боюсь. Я не боюсь даже фанатиков — их легко натравить на таких же фанатиков, но с противоположным знаком. Я боюсь других... отрешившихся.

— Наверно, я плохо выучил язык. Я вас не понимаю.

— Я просто неясно выразился. Вы никогда не бывали в цирке?

— А что это такое? Что-нибудь научное?

— Это место, где местные аборигены развлекаются. Там показывают фокусы. Помните факиров в Индии?

— Факиры в Индии не показывают фокусов. Они...

— Знаю, знаю! Но здесь это называется фокусами. Так вот, большая часть зрителей никогда не разгадает фокус, потому что смотрят на факира. В этом весь трюк. Но тот, кто почему-то отрешился, отвел глаза от приманки, может увидеть главное. Вот таких, отрешившихся, я побаиваюсь.

— Я вас понял. И поэтому вы раздуваете войну, чтобы все смотрели на факира?

— Зачем же так категорично! Я, как и мы все, против всякой войны. И очень жаль, что эти самые ваши представители науки до сих держат против меня камень за пазухой. Впрочем, это уже относится к повестке дня завтрашнего... точнее, уже сегодняшнего синедриона, перед которым мне хотелось бы немного отдохнуть. Все-таки я не марсианин.

— Я ухожу, Агасфер... Кстати, почему вы выбрали такое нелепое прозвище? Или вы считаетесь с традициями?

— В некотором роде так оно и есть. Здешние традиции, как и люди, весьма забавны.

— Вы уже второй раз повторяете это слово, Агасфер. Неужели вам ничуть не жаль этих людей?

— Жаль? Знаете, мой друг, мое чувство юмора поистине ничто в сравнении с вашим...


Глава 1

Нижнеудинск

— Огни, ваше благородие!

— Что? — не понял Арцеулов, на всякий случай покосившись в ночную тьму, куда указывал незнакомый ему унтер-офицер — напарник по караулу.

— Огни, господин капитан,— повторил унтер, вновь тыча куда-то вдаль. В голосе его чувствовался плохо скрытый страх.— Повстанцы, ваше благородие! Сторожат!

Арцеулов пожал плечами и всмотрелся. Сквозь темень, опустившуюся на Нижнеудинск и затопившую станцию, он разглядел множество огоньков, охватывавших город неровным полукольцом.

— Прекратите панику, унтер! — наконец буркнул он, морщась от налетевшего ледяного ветра.— Вечно вам повстанцы мерещатся... Лучше пройдемся, а то заледенеем.

Капитан одернул свой черный полушубок и решительно зашагал вдоль эшелона. Но унтер не унимался — он заспешил следом, стараясь не отстать от Арцеулова.

— Так костры же! — выкрикнул он.— По всем сопкам костры!

— Это легионеры! — не особо уверенно возразил Арцеулов, вновь кривясь от холода. В полночь, когда они заступили на пост, было минус двадцать девять, а теперь мороз перешагнул тридцатиградусную отметку.

— Не-а,— немедленно возразил унтер.— Чехи — они у самой станции костры жгут. Дальше — боятся. Дальше — эти...

— Ну и черт с ними! — вконец разозлился капитан, резко останавливаясь и с трудом удерживаясь, чтобы не врезать напарнику прямо по перепуганной физиономии.— Бежать вздумал, сволочь! Своих увидел!

— Бежать,— пробурчал унтер-офицер и бросил злобный взгляд на капитана.— Как же, убежишь! Я ведь, как и вы, черный гусар! Они меня сразу...

Арцеулов повернулся к унтеру спиной и зашагал дальше. Эшелон был огромен, и, чтобы обойти его, требовалось больше получаса. Впрочем, они были здесь не одни — еще двое шли навстречу, еле заметные в тусклом свете станционных огней. Несмотря на лютый холод и панику, караульная служба неслась исправно — начальник штаба Верховного, генерал Зенкевич приказал ставить в караулы лишь офицеров и особо надежных унтеров. Многие заворчали, Арцеулов же отнесся к приказу спокойно — здесь, в ночной тьме, окруженной мигающими огоньками повстанческих костров, исчезло томящее чувство западни, не покидающее его за бронированными стенами поезда Верховного Правителя адмирала Колчака.

В конвой Верховного Арцеулов попал три месяца назад, сразу после госпиталя. Точнее, адмирал приказал зачислить капитана в свой конвой еще в апреле прошлого, 19-го года, когда Арцеулов — тогда еще поручик,— вместе с полковником Гришиным-Алмазовым прорвался через красный фронт у Царицына, доставляя секретную депешу от Главкома Вооруженных Сил Юга России. Очевидно, Верховный решил дать молодому офицеру своеобразный отдых, а может, и украсить свой конвой ветераном Ледяного похода и Анненским кавалером. Но Арцеулов попросил лишь недельный отпуск, чтобы разыскать в Омске жену, а затем уехал на фронт. Он был зачислен в корпус Каппеля в самый разгар боев на Каме, воевал всего неделю, после чего потянулись месяцы госпиталей. В сентябре капитан вновь был зачислен в конвой Верховного и с тех пор, несмотря на несколько рапортов и личную беседу с адмиралом, служил в охране ставки. Впрочем, с начала декабря Арцеулов уже не просился на фронт — фронт сам нашел его, охватывая цепочкой ночных костров...

Капитан козырнул поравнявшемуся с ним патрулю и ускорил шаг — холод, несмотря на полушубок, становился почти невыносимым. Унтер вновь заспешил, притопывая на ходу, и капитан мельком подумал, что надо распорядиться выдавать караульным валенки. Внезапно где-то вдали, среди окружавших станцию сопок, резко ударила пулеметная очередь. Арцеулов замер, но вокруг было тихо.

— Стреляют, ваш бродь,— унтер уже был рядом и привычно ткнул рукой в толстой рукавице куда-то в ночную тьму.

— Не сунутся,— уверенно заявил Арцеулов.— Не нас побоятся, так чехов...

— И не холодно им,— каким-то суеверным тоном заметил унтер.— Словно медведи!

Арцеулов на секунду задумался. Повстанцы, равно как и другая красная сволочь, слабо ассоциировались у него с родом людским, и мысль о том, что повстанцы тоже должны мерзнуть на тридцатиградусном морозе, как-то не приходила ему в голову.

— Ну и пусть мерзнут, сволочи,— рассудил он.— Хоть бы все перемерзли!

— И волков не боятся! — тем же тоном продолжал унтер.

— Волков? — удивился капитан. Как и всякий горожанин, он помнил волков лишь по детским сказкам и редким посещениям разъездного зверинца.

— Так волки же! Расплодилось в войну! — в голосе унтера чувствовалось недоумение по поводу непонятливости офицера.— И зима опять же...

— Ерунда! — отмахнулся Арцеулов.— Они на винтовку не сунутся!

— Как же, не сунутся... Вот их высокоблагородие полковник Белоногов тоже так думали...

— Что? — дернулся Арцеулов.— Что ты сказал?

Арцеулов неплохо знал полковника Белоногова и немного ему завидовал. Белоногов был высок, красив, к тому же, как рассказывали, был прекрасным спортсменом. Капитан слыхал, что Белоногова очень ценил Верховный и держал, как говорили, для самых опасных поручений.

— Так что случилось с Белоноговым? — вновь поинтересовался он, заметив, что унтер молчит.

— Нашли его сегодня,— проговорил тот.— Почти сразу за станцией. Только по полушубку и узнали, да и от того одни клочья остались! Говорят, он вчера ночью хотел уйти. И следы вокруг — ни одного людского...

— Бред какой-то,— капитан знал, что такое смерть на войне, но гибель от волчьих клыков казалась почему-то особенно жуткой.— Почему же он не стрелял? Ведь вчера было тихо?

— То-то и оно, что не стрелял,— буркнул унтер.— Волки... И хорошо, если просто волки.

— Прекратите! — вконец озлился Арцеулов и молча зашагал дальше вдоль казавшегося бесконечным эшелона. Дурацкий разговор окончательно вывел из равновесия. Если унтер не врал, то Белоногов, пытался уйти не по своей воле. Такие люди не дезертируют, к тому же уходить ночью не имело смысла — куда проще это было сделать средь бела дня, просто отлучившись на станцию и скрывшись среди чешских эшелонов. Значит, их положение настолько невеселое, что адмирал послал с каким-то заданием своего самого надежного офицера. И, как выяснилось, послал на верную смерть. Но почему полковник не стрелял? Может, задание было настолько секретное, что он попросту не имел права обнаруживать себя? Нет, все равно получалось что-то несуразное...

Сменившись, Арцеулов долго грелся у гудящей печки, а затем направился в свое купе, решив поспать до рассвета. Но еще в коридоре заметил, что дверь купе отодвинута, изнутри стелется папиросный дым и слышатся чьи-то голоса. Итак, к ним заглянули гости, и поспать едва ли придется.

Арцеулов не ошибся. В купе, кроме его соседа, подполковника Ревяко, сидел неизвестный ему капитан с Владимирским крестом на груди и заместитель коменданта эшелона полковник Любшин. Впрочем, капитан с Владимиром так и остался инкогнито — он мирно дремал, не выпуская из рук пустого стакана. Подполковник Ревяко тоже явно собирался последовать его примеру, но при виде Арцеулова встряхнулся и попытался привстать.

— А, Ростислав! Добрый вечер! Как там большевички, не высовываются?

— По-моему, уже почти что «доброе утро»,— спокойно отреагировал капитан, присаживаясь и принимая от Любшина стопку шустовского коньяка.

Еще пара таких же бутылок, но уже пустых, сиротливо стояла в углу.

— Так все-таки,— не унимался Ревяко,— как там господа повстанцы? Говорят, их уже видать?

— Говорят,— неопределенно реагировал Ростислав, которому почему-то совершенно не хотелось рассказывать о кострах, горевших на сопках.— А по какому поводу пьем? Именины, что ли?

— Нет, поминки,— совершенно серьезно ответил подполковник, и Арцеулов сразу же вспомнил о полковнике Белоногове.

Он допил коньяк и вопросительно посмотрел на Любшина.

— Подполковник прав, Ростислав Александрович,— кивнул тот.— Только что сообщили — пал Иркутск. Так что повод есть.

— Так точно,— поддержал Ревяко.— Помянем нас, рабов Божьих. Любшин, плесните еще!

Остатки коньяка были честно разлиты по трем стопкам. Мирно спящий неизвестный капитан с орденом Св. Владимира остался таким образом без своей законной доли.

— Что же теперь? — осторожно поинтересовался Арцеулов, присаживаясь рядом с полковником Любшиным.— Ведь вчера сообщали, что в Иркутск вошли войска Семенова.

— Чехи,— полковник махнул рукой и залпом выпил коньяк.— Их Национальный совет потребовал вывода всех забайкальских частей. Наши капитулировали, и теперь там какой-то Политцентр. Говорят, эсеришки...

— В Красноярске уже краснопузые,— добавил Ревяко.— А мы сидим в Нижнеудинске и ждем, покуда господа чехословаки чохом отдадут нас Совдепам. Сволочи! Всех бы их, союзничков!

Арцеулов не возражал. Господ союзников он ненавидел почти также, как и красных.

— Нижние чины дезертируют,— тихо проговорил Любшин.— Сегодня ушло еще два десятка. Если будут бои — сдадутся все.

Ростислав кивнул, вспомнив унтер-офицера, с которым стоял в карауле.

— А Верховный?

— По-моему, он занят тем же, что и мы,— пожал плечами полковник.— По нему, как всегда, не видать, но если судить по господину Трубчанинову...

Ростислав усмехнулся. Лейтенанта Трубчанинова — личного адъютанта Верховного — офицеры недолюбливали.

— Сегодня кто-то предложил плюнуть на все и уходить в Монголию,— подал голос Ревяко.— Как, Ростислав, дойдем до Монголии? Там правда, говорят, водки нет, зато кумысу полно...

— Дойдем,— коротко ответил Арцеулов.— Лучше замерзнуть, чем...

Он не договорил, но собеседники поняли.

— Чуток бы теплее,— заметил полковник.— Между прочим, назавтра обещали похолодание, этак и до минус сорока дойдет. Боюсь, желающих немного будет.

— Все равно,— мотнул головою Ростислав.— Не в плен же сдаваться этим... рачьим и собачьим.

— Зачем в плен? — отозвался Ревяко.— Двадцать червонцев чехам в зубы — и довезут до Читы. А то и попросту — погоны долой, армяк на плечи и ходу... Как полковник Белоногов,— добавил он неожиданно.

— Господа, что случилось с Белоноговым? — встрепенулся Арцеулов.— Я только что услышал какую-то чушь! Будто бы волки...

— Это не чушь, Ростислав Александрович,— покачал головой Любшин.— Вчера полковник Белоногов переоделся в штатское и попытался уйти на лыжах через сопки. Говорят, перед этим с ним беседовал Верховный... Нашли тело к вечеру. Осталось, признаться, от него совсем немного. Велено считать его дезертиром, хотя мне что-то не верится...

— Мне тоже,— согласился Ростислав.

Внезапно уснувший капитан, о котором все успели позабыть, качнулся и мягко повалился на пол. Пришлось водружать павшего кавалера Св. Владимира на место.

— Вот-с,— констатировал Ревяко.— Молодежь пошла... Вы, Ростислав, лишились редкого удовольствия. Наш гость весь вечер тешил нас, так сказать, прибаутками. И знаете, о чем? Об упырях. Точнее, краснопузых упырях.

— Бред,— равнодушно отреагировал Арцеулов.

— Но излагал он знатно,— вступился за капитана Любшин.— Этак и поверить можно. Вы ведь на Каме были, Ростислав Александрович?

Арцеулов кивнул. Страшные бои на Каме он забыть не мог. Тогда, весной 19-го, победа казалась почти что рядом...

— Он служил, как и вы, у Каппеля,— продолжал полковник.— Ну и оказался на реке Белой, как раз там, где ударил Фрунзе. Так вот, он утверждает, что прорыв осуществлял отряд, извините, вампиров. Будто бы красные сформировали из упырей какой-то полк Бессмертных Красных героев. Их, естественно, не берут пули...

— А пленных они поедают на месте,— добавил Ревяко.— Представляете, Ростислав, зрелище? Жаль, Каппель не догадался вооружить вас осиновыми колами!

— Что за ерунда! — не принял шутки Арцеулов.— Такой полк у краснопузых действительно есть... Но причем тут упыри! Там и без пейзанской мистики было невесело!

— А упыри при том, что драпанули господа служивые, как зайцы, а после придумали сказочку, чтобы оправдаться,— предположил полковник Ревяко.— Пойди проверь! Морды у краснопузых багровые от спирта, взгляд, само собой, мутный... Ну а об остальном — не у Фрунзе же спрашивать!

— Я слыхал про этот полк,— заговорил немного погодя Любшин.— Туда, как говорят, направляют лучших красноармейцев из всех частей, а потом посылают на самые опасные места.

— Я тоже слыхал,— вспомнил Ростислав.— И впрямь тогда, на Белой, болтали, будто красных пули не берут, но мало ли чего болтают...

— Пули-то их берут,— согласился полковник.— Но вот что любопытно, Ростислав Александрович... Вы не задумывались, каким образом красные умудряются побеждать? Нет, я не про общую, так сказать, политику! Тут и они, и мы наделали глупостей приблизительно одинаково. И не замысел операций — тут тоже «обое рябое»... Я про их умение побеждать в нужный момент в нужном месте, выигрывать, так сказать, ключевые операции! Вы обратили внимание? Как раз к решающему бою у них и войска дисциплинированные, и население поддерживает, и наши чудо-богатыри, как на грех, в зайцев превращаются...

— А это из-за упырей,— вставил Ревяко.— У них упыри одностороннего действия. Своих вдохновляют, а на наших ужас наводят.

— Может быть,— спокойно отреагировал полковник.— А может, все несколько проще... И одновременно — сложнее. Один мой хороший приятель предположил, что у красных есть нечто вроде психического оружия.

— Лучи смерти,— с пафосом заметил Ревяко.— Пещера Лейхтвейса и человек-невидимка!

— Принцип Оккама,— пожал плечами Любшин.— Самое простое объяснение может оказаться самым верным. Технически это, конечно, сложно... Хотя, господа, кто его знает? Об этом говаривали еще до войны.

— Не думаю, господин полковник,— недоверчиво заметил Арцеулов.— По-моему, вся беда в том, что наша мобилизованная сволочь разбегается при первой же опасности. Если позади каждой роты поставить по пулеметчику — то поверьте мне, красным никакие упыри не помогли бы...

С этим не спорили. Вскоре полковник Любшин распрощался, прихватив с собой и безымянного капитана, который так и не успел в полной мере очухаться. Арцеулов еще раз вспомнил все виденное и слышанное этой ночью, пожал плечами и крепко уснул.

Наутро поезд было не узнать. Известие о падении Иркутска враз разрушило то подобие дисциплины, которое еще сохранялось в последние дни. На поверке недосчитались больше половины нижних чинов; впрочем, и многие из офицеров тоже сгинули, даже не попрощавшись. Остальные тревожно перешептывались, ближе к полудню говорить стали в полный голос. Положение и в самом деле становилось безнадежным. С запада наступала Пятая армия красных, окрестные сопки оседлали повстанцы, а путь в спасительное Забайкалье был отныне намертво перекрыт иркутской пробкой. Вдобавок ненавидимые всеми чехи усилили охрану станции, выведя прямо к семафору свой бронепоезд. Эшелоны Верховного оказались в западне, из которой не было выхода. Поговаривали, что легионеры получили строгий приказ своего Национального совета не брать в поезда офицеров, отчего цены на такие поездки сразу стали поистине астрономическими. Говорили даже, что проклятые союзники, взяв золото (а без золота, как уверяли, к ним нечего было и соваться) попросту выдавали офицеров повстанцам. То и дело в разговорах мелькало слово «Монголия», но почти все считали эту мысль безнадежной — пройти по лютому морозу несколько сотен верст было делом невозможным. Наибольшие оптимисты уповали на войска Владимира Оскаровича Каппеля, прорывавшиеся, по слухам, через тайгу, но оптимистам не верили — в такой ситуации не верилось даже в непобедимого Каппеля.

Ростислав Арцеулов не принимал участия в этих разговорах. Болтать и сплетничать не хотелось. Он лишь мельком взглянул на карту и тут же понял,— войска Каппеля едва ли успеют на помощь. В Монголию тоже не уйти — мешал не только мороз, но и повстанцы неуловимого красного генерала Зверева, контролировавшие все окрестности. Из наличности у Арцеулова имелось лишь два империала и пачка никому уже не нужных бумажек, выпущенных Сибирским правительством. Уходить было некуда и незачем — Ростислав предпочитал встретить смерть в бою, чем быть выданным в связанном виде комиссарам или замерзнуть где-нибудь под сугробом. Боялся он лишь одного — что у адмирала не выдержат нервы и он попросту сдастся сам и сдаст свой конвой чехам. Если же этого не случится, то Нижнеудинск в качестве места последнего, личного боя Арцеулова вполне устраивал. Сдаваться он не собирался, да и жить после всего случившегося не особо тянуло.

Он вполне мог погибнуть еще осенью 17-го, когда взбесившаяся солдатня под Коростенем рвала на части офицеров его полка. Мог погибнуть несколькими месяцами позже, когда шел с Корниловым в Ледяной поход. Смерть ждала его весь 18-й год, когда Добровольческая армия то уходила в кубанские степи, то вновь выныривала у очередной железнодорожной станции, чтобы отбить у краснопузых эшелон с патронами или провиантом. Арцеулову везло — он был лишь один раз ранен, и то легко. Казалось, судьба хранила его, а может, берегла для чего-то более важного.

Также это могло произойти и в марте 19-го, во время отчаянного перехода вместе с Гришиным-Алмазовым через волжские и уральские степи к адмиралу. Тогда им повезло, но с того самого момента Ростислава не оставляла мысль о том, что он исчерпал терпение Судьбы до конца, и настало время платить долги.

Он не ошибся. Отказавшись служить в конвое Верховного, он подал рапорт с просьбой направить его в корпус Каппеля. Вместе с ним на фронт ехала Ксения — его жена, которую он чудом нашел в переполненном беженцами Омске. Ксения была медсестрой, за летние бои 17-го имела солдатский Егорий и, несмотря на уговоры мужа и подруг, не желала отсиживаться в тылу.

Он лежал за пулеметом у высокого берега Белой, когда снаряд разорвался где-то совсем рядом, и захлебнувшийся кровью Ростислав потерял сознание. Через месяц, в Екатеринбурге, когда он уже стал выздоравливать, в госпитале началась эпидемия тифа. Его спасла Ксения, не отходившая от мужа все самые тяжелые дни. Она буквально вытащила его из черного забытья, но однажды, когда кризис уже миновал, Ростислав увидел, что жены рядом нет. Три дня ему не говорили правды, а на четвертый все было уже кончено — Ксения Арцеулова сгорела от тифа и была похоронена в огромной братской могиле неподалеку от госпиталя.

После этого Арцеулову было уже почти все равно: жить или не жить. Почти — потому что он не считал возможным дешево продавать свою жизнь. Он был офицером императорской армии и без лишней скромности ценил свою жизнь в сотню, а то и в полторы красных уродов, которых он поклялся захватить с собой. Правда, в бою вести подобный счет было практически невозможно, но Арцеулов считал, что не выбрал и половины. А еще ему хотелось дожить до двадцати пяти. Он родился в феврале и втайне надеялся как-то протянуть оставшиеся полтора месяца.

Итак, бежать было некуда и незачем. Ростислав, убедившись, что в наступившей панике его скромная особа никого не интересует, поудобнее устроился на полке и стал равнодушно глядеть в потолок, не без иронии прислушиваясь к доносившимся до него обрывкам панических разговоров, в которых чаще всего поминались чехи, золотые имериалы и Иркутский Политцентр. Его соседа — подполковника Ревяко — не было, исчезли также его вещи, и Ростислав вспомнил вчерашнюю фразу о двадцати червонцах, которые были способны доставить их владельца до Читы. Червонцы у Ревяко, насколько он знал, водились — подполковнику везло в карты и, как поговаривали, везло неспроста. Исчезновение соседа оставило капитана равнодушным — положение было действительно безнадежное, и каждый в такой момент решал сам за себя.

Ближе к полудню в купе заглянул полковник Любшин и сообщил, что по слухам адмирал передал всю власть в Сибири Семенову, а чехи — и это уже не по слухам,— собираются с завтрашнего дня поставить свою охрану к золотому эшелону. Разговор о Монголии действительно был, но большинство офицеров предпочло попросту скрыться на станции, надеясь то ли на милость чехов, то ли на судьбу. Арцеулов лишь пожал плечами — он никуда не собирался уходить, и судьба дезертиров его не волновала.

...Ростислав задремал, перед глазами закружились какие-то странные тени, чей-то далекий голос позвал его, и вдруг он почувствовал, что не лежит, а сидит на своей койке, купе залито ярким мигающим светом, а напротив — на пустой койке подполковника Ревяко — сидит молодая женщина в легком белом платье, таком нелепом среди сибирской зимы.

— Ксения,— усмехнулся Арцеулов, сообразив, что спит. Он часто видел во сне покойную жену, но сны всегда уносили его в довоенное время и, увидев себя в том же надоевшем за эти месяцы купе, он немного удивился.

— Ксения,— тихо повторил он, жалея, что сон скоро кончится. Жена, казалось, услыхала его и улыбнулась, но глаза ее оставались печальными и полными болью — такими, какими он запомнил их за долгие недели своей болезни.

— Мы скоро увидимся,— добавил он, постаравшись тоже улыбнуться. Мельком Арцеулов подумал о том, как он сам выглядит во сне, и пожалел, что в купе нет зеркала.

— Нет, Слава,— жена покачала головой.— Нет, не скоро.

— Скоро,— даже во сне Арцеулов помнил все о том, что творилось за железными стенами поезда.— Боюсь, не дотяну до юбилея. Ну ничего, раньше встретимся.

Ксения еще раз покачала головой — и улыбка ее исчезла.

— Ты будешь жить долго, Слава. Когда ты умирал, я отмолила тебя. Ты должен выжить. Будет трудно, но тебе помогут... А сейчас мне пора.

— Кто поможет? — Арцеулов настолько удивился, что даже на мгновенье забыл, что спит и видит сон.

— Тебе поможет тот, кто уже помог тебе, хоть и желал зла. Тебе поможет тот, кому помог ты, хоть и забыл об этом. И, наконец, тебе поможет старый друг, с которым ты не надеешься увидеться...

— Постой, постой,— Ростислав окончательно растерялся, но молодая женщина грустно улыбнулась и медленно встала.

— Мне пора, Слава. Прощай... И обязательно надень мой перстень. Тот самый, помнишь?

— Но ведь...

Ростислав хорошо помнил старинный перстень,— большой, серебряный, с чернью — который достался жене от каких-то давних предков. Перстень был мужской, и Ксения никогда не надевала его на руку, но всегда носила с собой. В свое время Арцеулов, не веривший ни в чох, ни в вороний грай, изрядно подшучивал над этой привычкой, считая ее чем-то вроде шаманства. Да, перстень он помнил очень хорошо, но никак не мог надеть его — серебряная безделушка, которой так дорожила Ксения, была похоронена вместе с ней в братской могиле неподалеку от екатеринбургского госпиталя. Он узнал это от врача, который передал ему то немногое, что осталось от вещей покойной...

Странный мигающий свет в купе вдруг стал невыносимо ярким, Ростислав прикрыл глаза ладонями и тут же почувствовал легкий толчок в плечо. Он открыл глаза и увидел все тоже купе; в окошко, сквозь заиндевевшее стекло, светило совершенно обычное зимнее солнце.

А перед Ростиславом, чуть наклонившись, стоял вестовой в форме черного гусара.

— А! — встрепенулся Арцеулов, с облегчение убеждаясь, что это был действительно сон.

— Извините, господин, капитан,— вестовой стал по стойке смирно.— Стучал к вам, но вы не отвечали. Сморило вас, видать...

— Да-да,— капитан вскочил, соображая, что спать средь бела дня на службе, в общем-то, не полагается.— Слушаю вас, унтер-офицер.

— Вас к Верховному, господин капитан.

Арцеулов вздрогнул. То, что он мог понадобиться адмиралу в такой момент, показалось ему каким-то недоразумением. Он хотел было переспросить вестового, но решил все же этого не делать. В конце концов, отчего бы Верховному не вызвать одного из офицеров конвоя, хотя за все эти месяцы Арцеулов был на аудиенции у адмирала лишь один раз, еще в октябре, после своего очередного рапорта с просьбой направить на фронт.

Наскоро приведя себя в порядок, Ростислав поспешил вслед за вестовым, мельком посматривая по сторонам. Он заметил, что эшелон обезлюдел больше чем наполовину, стоявшие на постах часовые исчезли, а встречавшиеся по пути офицеры то и дело забывали козырять в ответ на приветствие. Арцеулов почувствовал позабытый холодок в спине — похоже, это был действительно конец. Ставка Верховного попросту разбегалась и к вечеру здесь едва ли удастся собрать боеспособную роту. Далекие костры на сопках, виденные им ночью, внезапно перестали быть чем-то абстрактным. Наверно, если бы не чехи, повстанцы уже давно были бы здесь.

В приемной Верховного все, впрочем, оставалось по-прежнему. У дверей стоял офицерский караул, а в кресле адъютанта все так же сидел лейтенант Трубчанинов. Услыхав шаги, он поднял глаза, и Ростислав заметил, что молодой офицер смертельно бледен. Трубчанинов — и это знали все,— пил крепко, но теперь он был трезв, и эта странная, неживая бледность на всегда румяном и самодовольном лице адъютанта не понравилось Арцеулову даже больше, чем все, происходящее на станции.

Трубчанинов тихим, невыразительным голосом попросил минуту обождать, скрылся в кабинете, но почти сразу же вернулся и попросил зайти.

Арцеулов хорошо помнил кабинет Верховного, украшенный огромным Андреевским флагом, с гигантским столом из мореного дуба и раскладной английской койкой у окна. Внешне здесь ничего не изменилось, да и Верховный, насколько успел заметить Арцеулов, выглядел по-прежнему. Гладкое лицо было тщательно выбрито, волосы аккуратно разделены «вечным» офицерским пробором, разве что обычно яркие губы стали какими-то серыми, а под глазами легли темные круги.

Услыхав рапорт капитана, Верховный лишь кивнул, не поднимая головы. Он сидел за столом и смотрел невидящими глазами перед собой. Прошла минута, затем другая, Арцеулов уже хотел напомнить о себе, когда адмирал внезапно поднял голову, затем пружинисто встал и вышел из-за стола.

— Какое сегодня число, капитан?

Вопрос был настолько неожиданным, что на мгновенье Арцеулов лишился дара речи. Казалось невероятным, что Верховный потерял счет времени. Впрочем, Ростислав быстро пришел в себя.

— Четвертое января, ваше высокопревосходительство! Если по большевистскому календарю...

— Ладно,— лицо адмирала дернулось (а может, он попытался усмехнуться?).— Сойдет и большевистский... Значит, у вас три дня, капитан. К седьмому числу вы должны быть в Иркутске.

Ростислав автоматически проговорил: «Так точно», мельком соображая, как можно попасть в Иркутск из нижнеудинской западни.

— В Иркутске вы найдете генерала Ирмана. Он начальник научного отдела военного министерства. Запомнили?

Арцеулов вспомнил коньяк и рассказ Любшина. Со вчерашнего дня в Иркутске не было никакого военного министерства, там заправлял эсеровский Политцентр, который едва ли окажет ему помощь в розысках совершенно неизвестного генерала. Похоже, адмирал подумал о том же.

— Я все знаю, капитан. Но вы должны найти генерала Ирмана в любом случае. Найти и передать ему мое письмо. Вы меня поняли?

— Так точно,— повторил Арцеулов и замолчал, видя, что Верховный собирается продолжать.

— В письме будет только условный знак. На словах предадите следующее: «Приказываю завершить проект «Владимир Мономах». Руководитель проекта прибудет к двадцатому января. В случае неудачи все должно быть уничтожено.» Повторите, капитан.

Арцеулов слово в слово повторил послание. Адмирал несколько секунд стоял неподвижно, а затем поднял глаза на Ростислава. В адмиральском взгляде сквозило нечто, похожее на удивление.

— Вам что-нибудь неясно, господин Арцеулов?

— Извините, ваше превосходительство,— заспешил Арцеулов, которому было неясно не «что-нибудь», а абсолютно все, от начала до конца.— Я найду генерала Ирмана...

— Совершенно верно,— резко перебил его Верховный.— Вы должны найти его живым или мертвым...

— Если он будет мертвый,— невольно усмехнулся Ростислав,— он едва ли сможет точно выполнить ваш приказ.

— Да, конечно,— адмирал тоже улыбнулся, и лицо его на миг потеряло обычную суровость.— Извините, капитан, зарапортовался. Если Ирмана не будет в живых — слышите, только в этом случае! — найдите полковника Лебедева. Он тоже служит в этом же управлении министерства. Больше об этом никто не должен знать. Еще вопросы?

— В послании сказано «в случае неудачи»... Как это понимать?

— А вам и незачем это понимать,— лицо адмирала вновь застыло и маленькие серые глаза впились в Ростислава.— Ваше дело, капитан, точно передать все Ирману. Впрочем, если он будет столь же непонятлив... Под неудачей я имею в виду неудачу самого проекта. Затем, если его руководитель не прибудет к двадцатому января, и возникнет опасность захвата объекта красными. Или еще кем-либо... До двадцатого января уничтожать проект запрещаю! Запомнили?

— Так точно,— в третий раз отчеканил Арцеулов.

— Хорошо,— сухо произнес адмирал, отворачиваясь и глядя куда-то в сторону.— Имейте в виду, я уже посылал полковника Белоногова. Похоже, красные что-то знают об этой операции. Желаю вам быть более осторожным... Возьмите письмо.

Письмо было небольшим, в половину обычного, без конверта и даже без какой-либо надписи на обратной стороне. Арцеулов успел заметить, что в самом письме никак не больше трех строчек.

— Я не запечатал его,— продолжил Верховный.— Прочитаете и выучите наизусть. Но уничтожать только в самом крайнем случае. Без письма Ирман вам может не поверить.

Арцеулов кивнул и спрятал листок в нагрудный карман своего английского френча.

— Мы, наверно, больше не увидимся,— внезапно сказал адмирал.— Но, в любом случае, я рад, что эти месяцы рядом со мной был такой отважный и преданный офицер, как вы... Прощайте, господин капитан.

Арцеулов козырнул и, щелкнув каблуками, вышел из кабинета. Он понял, что Верховный уже не верит в продолжение борьбы. Значит, никакой Монголии не будет. Что ж в этом случае приказ адмирала оставлял ему хоть какой-то смысл дальнейшего существования. По крайней мере до двадцатого января, когда должен быть завершен совершенно неведомый ему проект «Владимир Мономах».

Он шел по коридору, не обращая внимания на царящую вокруг суматоху и даже не откликаясь на вопросы — кое-кто из знакомых офицеров уже успел узнать об аудиенции и спешил поинтересоваться случившимся. Арцеулов качал головой — теперь, когда был дорог каждый час, он должен покинуть поезд немедленно, покуда это еще возможно. Не удержавшись, он выглянул в окно и вздрогнул — прямо у эшелона, всего в нескольких шагах, стояла ровная и плотная цепь легионеров. Веселые парни в теплых полушубках довольно скалились, поглядывая на поезд Верховного. Очевидно, за последний час многое изменилось, и все люди, оставшиеся с адмиралом, оказались в западне.

Зайдя в купе, Арцеулов первым делом запер дверь и вытащил из нагрудного кармана письмо. Он не ошибся — в нем было всего три строки. Наверху стояло: «Генералу Ирману. Лично»; внизу была хорошо известная ему подпись Верховного, а посреди... Вначале Ростислав ничего не понял, затем вчитался, и, наконец, до него дошло.

Единственная строка странного письма гласила: «Рцы мыслете покой».

Для пароля адмирал отчего-то воспользовался названиями трех букв церковно-славянского алфавита. Что ж, очевидно, загадочный генерал Ирман должен иметь обо всей этой тарабарщине куда более точное представление.

Надо было собираться. Мелькнула мысль, что письмо неплохо бы зашить куда-нибудь в подкладку френча — но времени не было, и Ростислав вновь спрятал его в нагрудный карман. Собственно, брать из вещей было почти нечего. Арцеулов проверил оба свои револьвера: служебный «наган» и маленький бельгийский «бульдог» — подарок давнего приятеля и сослуживца по Марковскому полку Виктора Ухтомского. В полевую сумку он аккуратно уложил две гранаты — такому оригинальному использованию сумки его научил ротный, капитан Михаил Корф. Оружия хватало. Хуже было с деньгами, и Ростислав выругал себя за то, что не попросил у адмирала командировочных. Значит, железная дорога отпадала сразу, да и возможность как-то прокормиться в пути становилась проблематичной. Впрочем, сейчас уже было не до того. Ростислав еще раз выглянул в окно. Ровный строй легионеров стоял и здесь — поезд был окружен со всех сторон. Следовало поторопиться.

Ростислав рассовал по карманам оставшийся нехитрый скарб и критически осмотрел полушубок. Черный полушубок был всем хорош, кроме одного — вся Сибирь знала форму черных гусар. По слухам, повстанцы вешали офицеров в таких полушубках с особым удовольствием. Арцеулов не числился в черных гусарах, но, когда ударили морозы, ему достался именно такой полушубок, и теперь приходилось идти на явный риск. Промелькнула мысль о погонах, но капитан тут же обозвал себя трусом — снимать погоны он не собирался.

Оставалось последнее — Ростислав достал из нехитрого тайника под койкой фляжку и прикрепил ее к поясу. Это была непростая фляжка. В ней находился превосходный коньяк, который был вполне к случаю, но для капитана эта тяжелая металлическая фляга в удобном чехле, с выцарапанным возле горлышка вензелем «С.К.», имела особое значение. Она была с ним с начала мая, и с того времени он не расставался с ней ни на час.

...Это случилось на реке Белой, совсем близко от переправы, где его рота третий день отбивала атаки частей Фрунзе. Снаряд разорвался рядом, и сразу все исчезло, а когда он снова открыл глаза, то все вокруг было затянуто синим туманом, кровь заливала рот, и Ростислав лежал недвижно, словно тело уже перестало принадлежать ему. Звуки пропали, и эта внезапная тишина показалась Арцеулову еще более страшной, чем недавний грохот разрывов. Потом он увидел лицо жены — Ксения что-то говорила, похоже, пытаясь успокоить, но ее глаза были полны ужаса, и Ростислав понял, что досталось ему действительно крепко. В руках Ксении появился бинт, она попыталась сдвинуть его голову, но тут все заволокло болью, и Арцеулов вновь потерял сознание.

Когда он очнулся, то почувствовал на голове свежую повязку. Страшно, нечеловечески захотелось пить. Он шевельнул губами, и Ксения, очевидно, поняла его. В ее руках появилась фляга, но покрытые засохшей кровью губы ощутили лишь каплю — воды не было. Ксения вскочила, надеясь позвать на помощь и вдруг замерла. Прошла секунда, другая, и Ростислав понял, что случилось нечто более страшное, чем его ранение и то, что во фляге кончилась вода...

Кровавый туман перед глазами сгустился; страшные, непохожие на людей монстры, казалось, плыли по воздуху, медленно и неотвратимо. Двигавшийся первым монстр подошел совсем близко, и страшная, нечеловеческая рожа уставилась прямо в глаза Ростиславу. Ксения закричала, и тогда жуткий рот искривился в ухмылке, а огромная лапа неторопливо подняла револьвер. Вороненый ствол был совсем рядом, но Арцеулов почему-то совсем не боялся. Он даже подумал, что сейчас все кончится, ему не будет больше хотеться пить, и даже пожелал, чтоб это случилось поскорее. Лапа с револьвером плыла то вверх, то вниз. Ксения кричала, а потом начала что-то быстро говорить монстру, указывая на Ростислава. И тогда рожа монстра вновь скривилась в чудовищной ухмылке, револьвер куда-то исчез, а огромная лапа потянулась к женщине. И тут Арцеулов впервые после того, как очнулся, захотел жить. Он попытался привстать, но тело существовало отдельно от него, а рука монстра все тянулась к Ксении, и Арцеулов вдруг с ужасом сообразил, что на жене офицерская форма. Ксения получила звание прапорщика еще в семнадцатом и с тех пор весгда носила на фронте мундир — хотя и муж, и сослуживцы уговаривали ее надеть платье сестры милосердия. Ростислав знал, что они обычно не трогают медицинских сестер, но на жене были погоны и даже полученный ею тогда же, в семнадцатом, Георгиевский крест. Монстр возвышался словно гора, и фигурка жены показалась Арцеулову совсем маленькой. Лапа чудовища коснулась серебристого креста и легко сорвала его. Затем обе лапы легли на плечи женщины и рывком оторвали тонкие золотые погоны. Ростислав, захлебываясь кровью, сцепил зубы, но внезапно чудовище повернулось к нему, и он почувствовал, как сильные руки приподнимают его голову. И тут перед его губами, возникла фляга; холодная, непередаваемо вкусная вода буквально обожгла пересохшее горло, на мгновение кровавый туман рассеялся, и он понял, что никакого монстра рядом нет, а над ним склонился худощавый парень с красивым, чуть скуластым лицом. На парне была новенькая,— очевидно, трофейная — английская форма, лишь вместо погон на отворотах краснели петлицы, и на фуражке чуть косо сидела звезда с плугом и молотом. Лицо парня было хмурым, но в глазах, как показалось Арцеулову, светилось нечто, похожее на сочувствие. Парень подождал, покуда Арцеулов напьется, затем взвесил флягу в руке — рука оказалась худой и даже тонкой, совсем непохожей на лапу,— покачал головой, подумал, закрыл флягу крышкой и положил рядом с головой Арцеулова. Затем он что-то сказал Ксении, вновь покачал головой и исчез.

Уже в госпитале Ксения говорила Арцеулову, что тогда их спас ее талисман — тот самый старинный серебряный перстень, который она всегда носила с собой. Перстень, который теперь лежал вместе с нею в братской могиле, в далеком Екатеринбурге...

С тех пор Арцеулов не расставался с этой флягой. Сослуживцам он говорил, что это трофей, а в глубине души надеялся на чудо — что фронтовые дороги сведут его с парнем в краснозвездной фуражке. Правда, лица парня Ростислав не помнил, но был почему-то уверен, что сможет узнать его из тысячи. Арцеулов понимал, что это едва ли произойдет, но все же его не оставляла надежда, что они встретятся, и тогда он достанет наган, сунет ствол прямо в скуластое лицо и подождет, покуда красный гад почувствует все, что пришлось испытать ему тогда, на берегу Белой. А затем он отдаст ему эту флягу и отпустит на все четыре стороны. Отдавать флягу пустой не годилось, и поэтому Ростислав всегда носил в ней коньяк. Пусть красная сволочь не думает, что русский офицер не платит долги, даже если это долг не нормальному человеку, а а краснопузому бандиту...

Все было готово. Арцеулов присел на дорогу, мысленно прощаясь со своим временным домом. Все-таки он провел здесь не один месяц, а это в его кочевой жизни было сроком немалым. Ростислав вновь вспомнил сегодняшний сон и грустно улыбнулся — он не верил в то, что кто-то поможет ему. Его срок приближался — но сначала надо было добраться до Иркутска.

Он встал и по давней привычке окинул взглядом купе, проверяя, не оставил ли что-нибудь важное. Взгляд его скользнул по койке скоропалительно исчезнувшего подполковника Ревяко — и вдруг на кожаной обшивке вагонной полки что-то тускло блеснуло. Ростислав не глядя взял странный предмет в руку и внезапно похолодел. Несколько секунд он стоял, боясь взглянуть на свою находку, но затем все же пересилил себя и осторожно раскрыл ладонь....

Это был перстень. Тот самый, тяжелый серебряный перстень с изображением двух переплетеных змей с маленькими бирюзовыми глазами. Талисман Ксении.

Времени не было. Капитан сунул перстень в карман полушубка и вышел в коридор. Надо было спешить — кольцо легионеров вокруг эшелона Верховного не предвещало ничего доброго. Он взглянул в распахнутую дверь, дышавшую морозом, и легко соскочил вниз на платформу.

Тут было людно. В узком промежутке между вагонами и цепью чехословаков толпились десятка два офицеров, многие из которых уже успели снять погоны и даже переодеться в оказавшееся под рукой тулупы и полушубки, выглядевшие весьма живописно. Впрочем, этот маскарад мало кого мог обмануть — чехи стояли недвижно, а какой-то толстый мордатый майор проверял документы, тщательно сверяясь с каким-то списком. Арцеулов заметил, что некоторых желающих после тщательной проверки все-таки пропускали, но большинство по-прежнему оставалось в ловушке.

Все это Ростислав фиксировал в сознании совершенно автоматически. Он понимал, что нельзя терять время, но мысль о перстне не давала сосредоточиться и подумать о спасении. В конце концов он не выдержал и, отойдя чутьв сторону, чтобы угол одного из вагонов прикрывал его, достал свою находку.

Да, перстень был похож: переплетенные змеи, странные, напоминающие руны, знаки... На внутренней поверхности обнаружилась монограмма из незнакомых букв, но была ли эта монограмма на том перстне, который принадлежал Ксении?

Он еще раз припомнил то место, где лежала странная находка. Да, именно там — во сне — сидела Ксения. Конечно, все это совпадение. Логичнее предположить, что точно такой перстень мог быть у его соседа, полковника Ревяко, и тот в спешке забыл его на койке. Правда, Ростиславу казалось, что на койке подполковника утром ничего не лежало, и перстень появился позже. Правда, когда он был у адмирала, дверь в купе оставалась незапертой, но кому потребовалось подкидывать ему эту вещь?

В конце концов Ростислав решил отложить дедукцию на более удобное и безопасное время, и решительно шагнул к проходу, в котором распоряжался мордатый чешский майор. Уже через несколько минут он понял, что список, с которым сверялся чех — это список личного конвоя Верховного. Офицеры обслуги, а также охрана других эшелонов майора не интересовали.

Значит, его не выпустят. Легионерам, похоже, был нужен не только адмирал, но и офицеры конвоя. Те, кто жег костры на сопках, сумели договориться с братьями-славянами — Арцеулов вспомнил слух, слышанный им от полковника Любшина, что черемуховские партизаны пригрозили легионерам взорвать кругобайкальские железнодорожные тоннели, если чехи не отдадут золотой эшелон и поезд Верховного. Очевидно, эти слухи были близки к истине.

Ростислав стоял в долгой очереди к самодовольному чешскому майору, делая вид, что его интересует только одно — чтобы никто не прошел не в свой черед. Такие желающие встречались, но крепкие руки стоявших в очереди офицеров легко наводили порядок. Вокруг шумели, кто-то пытался хвататься за револьвер, а капитан тем временем раз за разом поглядвал по сторонам, освежая в памяти хорошо знакомые ему окрестности станции.

Если его не пропустят, то придется, как это ни печально, дожидаться темноты. Остальное не представлялось сложным.— Арцеулов уже давно заприметил стоявший в метрах пятидесяти от паровоза полуразбитый брошеный состав, примыкавший прямо к станции. Если удастся прошмыгнуть к нему и нырнуть в скопище старых заснеженных вагонов, то поймать его будет практически невозможно. Ну, а если прошмыгнуть, то можно будет воспользоваться и револьвером. Каких-либо сантиментов по отношению к чехам капитан не испытывал. Да, в темноте он почти наверняка сумеет уйти, но терять несколько часов светлого времени не хотелось, тем более с темнотой сюда вполне могли прийти те, что жгли костры в сопках.

Его очередь подошла неожиданно быстро. Он сунул майору офицерскую книжку и стал ждать. Чех медленно, шевеля толстыми губами, прочитал его фамилию и уставился в список. Сейчас он найдет Арцеулова в списке — там он стоит одним из первых — и...

Капитан живо представл, как выхватывает удостоверение у этого борова, бьет его ребром ладони по горлу, вырывает у ближайшего легионера винтовку... Все это было настолько просто и осуществимо, что Ростислав закусил губу, чтобы не выдать себя. Он, конечно, прорвется и даже сумеет добежать до станции — у него будет как минимум полминуты, да и чехи — стрелки неважные. Но на станции его встретят другие легионеры, и вот туда податься будет некуда!

Майор нашел его фамилию в списке и равнодушно помотал головой (что, судя по всему, означало отказ), небрежно вернув Ростиславу документ. И тут Арцеулов заметил, что рядом с майором появился еще один офицер — молодой подпоручик, с симпатичным курносым лицом, одетый почему-то не в полушубок, а в зеленую шинель, явно не по погоде. Подпоручик что-то шепнул майору, тот даже не повернул головы, но потом замер, недвижно постоял несколько секунд, и вдруг удивленно поглядел на Арцеулова, буркнув: «Проходите».

Капитан не заставил себя упрашивать, мгновенно проскочив за цепь легионеров. Отойдя метров на двадцать, он не удержался и оглянулся, но молодого подпоручика в зеленой шинели уже не было.

Это был не первый странный случай, случившийся с ним в этот день. Оставалось предположить, что адмирал сумел-таки договориться с чехами, и молодой офицер передал майору приказ начальства. Придумать что-либо иное Арцеулов покуда не мог.

...Станция встретила его шумом сотен голосов. Люди штурмовали чешские эшелоны, пытаясь договориться с легионерами о проезде через восставший Иркутск. И здесь чехи выставили шеренгу «вояков» с примкнутыми штыками; а переговоры вели несколько наглых, таких же мордатых, как и недавно виденный майор, офицеров. По обрывкам доносившихся до него разговоров Ростислав быстро понял, что сумма, названная подполковником Ревяко, давно уже перекрыта и растет дальше — по толпе то и дело ползли слухи о приближавшихся повстанческих отрядах, которые якобы должны занять Нижнеудинск к вечеру, о чем будто бы уже есть договоренность между чешским Национальным Советом и командующим партизанским фронтом Зверевым.

Потолкавшись с полчаса, Арцеулов понял, что на станции ему делать нечего. Он выбрался из гудящей толпы и свернул в глубину небольшого пристанционного поселка. Здесь было тихо. Редкие прохожие кидали равнодушные взоры на офицера в приметном черном полушубке. Впрочем, некоторые взгляды были не столь индиферентны, и Ростислав подумал, что из Нижнеудинска надо уходить, не дожидаясь темноты.

Оставалось одно — достать где-нибудь лыжи и попытаться повторить то, что не удалось полковнику Белоногову. Арцеулов вспомнил карту — неподалеку, в нескольких верстах, начинался Великий Сибирский тракт, по которому (согласно слухам) уходили к Байкалу отступавшие белые части. Если ему удастся дойти туда и собрать группу таких же, как он, то остальное не представлялось особо сложным. Он, конечно, прорвется, но в этом случае он не успеет в Иркутск к сроку, и приказ Верховного останется невыполненным...

Капитан медленно шел по пустой улочке, ведущей прямо в ближние сопки, и думал о том, что надежнее всего собрать сейчас на станции десятка два офицеров и попросту захватить один из чешских эшелонов. Это было вполне осуществимо — братья-славяне за последние полгода отучились воевать и покрылись жирком. Но до Иркутска он не доберется и в этом случае — вся дорога находилась под союзным контролем, и их остановят на ближайшем же перегоне.

Внезапно Арцеулов остановился, сообразив, что забрел слишком далеко. Станция оставалась позади, а за последними домиками начиналась огромная снежная равнина, круто заворачивавшая вверх, к подножью ближайшей сопки. Ростислав повернулся, чтобы идти обратно, и тут увидел, что на пустынной улочке он не один. Совсем рядом появилась большая серая собака, вероятно, вынырнувшая из-за ближайшего забора.

Арцеулов не боялся собак, но эта почему-то ему не понравилась. Он хотел было отогнать серую тварь, но сдержался и не спеша пошел обратно. Собака бежала следом, бежала ровно, не отставая, но и не стараясь обогнать. Ростислав не выдержал и остановился. Собака тоже встала и посмотрела прямо в глаза человеку.

Ростиславу стало не по себе. Это было что угодно, но только не собачий взгляд. «Бред,» — подумал он и хотел идти дальше, но заметил, что впереди, отрезая ему путь, сидят еще два точно таких же зверя.

«Волки,— вспомнил он.— Вокруг полковника Белоногова были только волчьи следы! Но ведь это же не волки, это собаки!»

Теперь серые твари — не волки, конечно, но такие же крупные и крепкие,— сдвинулись в одну линию, надежно закрывая обратный путь. Собачьи глаза всегда очень выразительны, но сейчас Ростиславу казалось, что он явственно слышит безмолвную команду: «Ни с места!».

И тут сзади послышался чей-то негромкий смешок.

Он резко повернулся, выхватывая револьвер. В нескольких шагах от него стоял высокий мужчина в теплой серой шинели, подпоясанной офицерским ремнем, но без погон. Лицо человека было необычным — тонкие, красивые черты портил красноватый цвет кожи. Это была непонятная краснота — не морозный румянец и не летний загар. Как будто кто-то ввел под кожу неизвестному грязновато-бурую киноварь, отчего даже ярко-алые губы казались почти незаметными. Большие, какого-то блеклого цвета глаза смотрели на Арцеулова презрительно, а рот кривился в усмешке.

Ростислав понял — его ждали. В руках незнакомца не было оружия, но проклятые собаки рядом. Было ясно, что при первом же движении твари бросятся на него. Арцеулов застыл на месте, лихорадочно пытаясь найти выход. Теперь он понял, как погиб полковник Белоногов.

Незнакомец в серой шинели вновь рассмеялся, а затем чуть махнул рукой. Собаки, повинуясь понятной им команде, подошли совсем близко.

— Советую быть благоразумным, господин Арцеулов,— голос неизвестного был резок и насмешлив.— Письмо при вас?

Ростислав молча кивнул. Выхода не было. Сейчас этот тип потребует письмо... Нет, краснолицый не дурак, вначале он прикажет выбросить оружие. Тогда Арцеулов кинет в снег револьвер, потом откроет сумку — скажет, что письмо там... Интересно, эти псы реагируют только на револьверы или на любой предмет в руке? Если нет, он успеет кинуть гранату...

Незнакомец не спешил. Похоже, ситуация доставляла ему своеобразное удовольствие.

— Бросьте сумку! — услыхал Арцеулов.— И не дурите, капитан, а то от вас не останется даже клочьев!

Ростислав понял, что вариант с гранатами не пройдет, и послушно отбросил полевую сумку в сторону. Одна из собак тут же подбежала и легла рядом, словно занимая пост. Теперь к сумке было не подойти.

— Револьвер! — велел краснолицый.

«Все,— подумал Арцеулов.— Господи, как глупо!»

И тут он услыхал — нет, память подсказала ему — тихий женский голос, слышаный во сне. Голос Ксении. «Обязательно надень мой перстень...»

Это было нелепо, но левая рука уже оказалась в кармане полушубка, пальцы нащупали перстень, и тут Ростислав заметил, что одна из собак внезапно вскочила и испуганно дернулась, словно кто-то невидимый ударил ее.

Перстень! Ростислав, уже не думая о бессмысленности своих действий, выхватил кольцо и надел на средний палец левой руки. Почему он поступил именно так, он и сам не понимал, но думать было некогда. Он поднял руку с перстнем перед собой, яркое зимнее солнце блеснуло на темном серебре, и в ту же секунду собаки, как по команде, отшатнулись в сторону.

— Ух ты! — не удержался Ростислав. Ему вдруг стало весело. Он взмахнул рукой, и собака, стоявшая ближе прочих, упала на снег и жалобно завизжала.

— А ну пошли! — крикнул капитан, почувствовав, что проклятые твари напуганы до смерти. Собаки, оглядываясь, убегали в ближайший переулок. Арцеулов вскинул револьвер, но в последний момент палец на спусковом крючке замер. Стрелять было незачем — улица опустела, и только собачьи следы свидетельствовали о том, что все случившееся ему не привиделось.

Ростислав поднял сумку с гранатами, еще раз оглянулся — все было тихо и спокойно — и, не торопясь, пошел обратно. Ему хотелось бежать, но капитан сдерживал себя. Случившееся выглядело чем-то диким и неправдоподобным, но он вдруг подумал, что теперь, когда перстень у него на руке, он может быть спокоен. По крайней мере, собаки и тип в серой шинели ему не страшны. Правда, если этот краснолицый приведет десяток повстанцев с пулеметами, перстень едва ли будет столь же полезен...

Итак, путь в сопки тоже был закрыт. Оставалось толкаться в станционной толпе, надеясь на случайную удачу. За это время народу возле чешских эшелонов прибавилось. Шум усилился, в нескольких местах уже шла драка, где-то совсем близко ударил выстрел, затем еще один. Толпа шарахнулась было прочь, но затем вновь прихлынула к перрону.

Ростислав стоял особняком, злясь на самого себя. Ничего не придумывалось, оставалось ждать ночи. Ночью можно будет все же попытаться уйти...

Арцеулов вздохнул и достал из кармана пачку папирос «Атаман» с грозным чубатым казаком на коробке. Куда-то подевалась зажигалка; Ростислав, негромко ругаясь, стал шарить по карманам, когда вдруг услышал щелчок — чьи-то руки поднесли к его лицу трепещущий огонек.

— Спасибо,— пробормотал капитан, жадно затягиваясь.

— Не за что, брат-вояк.

Арцеулов удивленно поднял глаза и увидел знакомого ему чешского подпоручика в зеленой шинели. Курносое лицо улыбалось, и только глаза молодого офицера вдруг показались Ростиславу какими-то неживыми — тусклыми и неподвижными.

— Что грустишь, брат-вояк? — продолжал чех. По-русски он говорил чисто, почти без акцента. Арцеулов лишь пожал плечами. Легионер покачал головой и вновь усмехнулся.

— Не обращай внимания, брат вояк! Все будет нормально! Сейчас здесь пройдет пан полковник Гассек, обратись к нему, и он посадит тебя на поезд.

Арцеулов замер. Чех козырнул двумя пальцами и, круто развернувшись, зашагал в сторону эшелона. Вдруг он остановился, обернулся и сказал негромко, уже без всякой улыбки:

— И никогда не снимай перстня, брат-вояк!

Ростислав машинально глянул на кольцо, а когда поднял глаза, то странного подпоручика уже не было. Он оглянулся и вдруг увидел несколько легионеров, не спеша приближавшихся со стороны станции. Впереди шел пожилой офицер с полковничьими петлицами. Думать было некогда. Ростислав подождал, покуда офицеры поравняются с ним, а затем быстро развернулся и заступил дорогу.

— Вы полковник Гассек? — надо было спешить, покуда остальные офицеры не успели вмешаться.

— Да-а-а,— протянул полковник.— А в чем собственно...

Он уставился на Арцеулова и вдруг замолчал. Свита, готовая было вмешаться, стала нерешительно преглядываться.

— Я капитан Арцеулов. Выполняю чрезвычайное поручение Верховного Правителя,— говоря это, Ростислав вдруг сообразил, что кроме письма к Ирману у него нет никаких документов, подтверждающих его полномочия; впрочем, отступать было поздно.— Требуется ваша помощь, господин полковник!

— Ваш Верховный час назад сдал полномочия Деникину,— брезгливо прервал Арцеулова один из офицеров.

— Помолчите,— заметил полковник.— Продолжайте, капитан.

Арцеулов глубже вздохнул и выпалил:

— Я имею приказ добраться до Иркутска. Срочно. Прошу помочь.

— Иркутск занят повстанцами, капитан,— напомнил один из чехов.

Ростислав молчал. Все, что было можно, было сказано. В общем-то, чехи и раньше не горели желанием помогать Верховному. Теперь же, если адмирал действительно отрекся...

— Вы уверены, капитан, что вам нужно именно в Иркутск? — внезапно спросил полковник.

— Так точно,— отрубил Арцеулов.— У меня приказ, господин полковник.

— Хорошо,— чуть подумав, ответил Гассек.— Мы доставим вас в Иркутск. Остальное — под вашу ответственность. Распорядитесь!

Последнее относилось к тому самому офицеру, что сообщил об отречении адмирала. Он с изумлением поглядел на полковника, затем на Арцеулова, вероятно, не понимая причин такого внимания к безвестному капитану. Но полковник уже козырнул Ростиславу и направился дальше. Ростислав с запоздалым сожалением сообразил, что не успел его поблагодарить.

— Пойдемте, господин капитан,— вздохнул обладатель брезгливого голоса.— У пана полковника сегодня непонятное настроение... Так вы уверены, что вам надо именно в Иркутск?

— Да,— кивнул Ростислав. Он и сам не мог понять причины такой удачи.

— Хорошо,— продолжал чех.— Через полчаса отходит эшелон. Но имейте в виду, вы едете только до Иркутска. Если вы рассчитываете на что-нибудь большее...

— Мне надо в Иркутск,— повторил Ростислав, вдруг почувствовав, как нелегко дался ему этот день.

— Вам виднее,— пожал плечами офицер.— но имейте в виду, в Иркутске мы контролируем только вокзал...

Арцеулов не отвечал. Чех удивленно поглядел на странного русского, и они оба зашагали в сторону станции.

Глава 2

Посланец Сиббюро


Степа Косухин оказался в Иркутске ранним утром шестого января, голодный, изрядно замерзший, но полный революционного оптимизма. С ним была его партизанская гвардия — сотня черемуховских шахтеров, вместе с которыми он воевал уже третий месяц. Еще за день до этого они доели последние консервы и дожевали остаток сухарей. О табаке и говорить не приходилось — курящие, в том числе и сам Косухин, страдали уже который день. Мерзавцы-чехи предлагали меняться, но ничего путного в обмен не было. В конце концов распропагандированный Степой легионер подарил черемховцам две пачки какой-то жуткой японской отравы, которой хватило лишь на одну раскурку, да и то по половине папиросы на каждого. Впрочем, Степа не унывал. Он выполнил приказ Иркутского большевистского комитета и самого товарища Чудова, а по сравнению с этим все остальное было несущественной мелочью.

Приказ этот пришел в Черемхово аккурат вечером третьего января. Товарищ Чудов сообщил о взятии власти в Иркутске эсеровским Политцентром, о заключении соглашения между ними и большевиками, требуя немедленной присылки подкреплений для усиления большевистского влияния в городе. Командиром он приказывал назначить товарища Косухина Степана Ивановича.

Степа был горд. В Черемхово и его окрестностях было немало командиров постарше и поопытнее его., и он воспринимал этот приказ, как особое доверие партии. Правда, многие, как он успел заметить, не очень рвались из угольного района, где в последние дни стало относительно спокойно, в Иркутск, где ожидались серьезные дела. Война шла к концу и многие товарищи начали проявлять самый настоящий оппортунизм. Косухин презирал оппортунистов. Он быстро собрал отряд, причем взял только добровольцев из тех, кого знал лично, позаботился о том, чтобы каждый из партизан имел по две обоймы к винтовке и по три самодельные ручные бомбы, и той же ночью занял позицию вдоль железной дороги. Первые два эшелона, сопровождаемые бронепоездами, пришлось пропустить, зато третий оказался как раз таким, каким нужно. Легионерский пост у семафора был обезврежен заранее, и перепуганный чешский комендант эшелона после долгой ругани согласился выделить для маленькой армии Степы Косухина два пустых вагона. Правда, вагоны оказались товарными, мороз продирал до костей, а проклятые чехи категорически отказались выделить отряду хотя бы ящик тушенки. Впрочем, получив отказ, Степа не стал настаивать. Главное было — быстрее добраться до Иркутска, где, как он чувствовал, его отряд будет очень нужен для дела мировой революции.

Смысл происходящего Косухин подробно объяснял бойцам отряда, для чего неоднократно переходил из вагона в вагон, один раз чуть не свалившись прямо под колеса поезда. Партизаны были ребятами сознательными и понимали с полуслова.

Степа был уверен, что радоваться по случаю захвата Иркутска рано. Прежде всего, в Иркутске власть взяли не лучшие представители трудового народа — большевики, а тайные агенты мирового капитала — эсеры, сибирские кооператоры и прочая мелкобуржуазная шушера. Более того, часть города по-прежнему контролируют мерзавцы-чехи, которые хотя и объявили нейтралитет, но втайне, без сомнения, сочувствуют классово близким им гадам-белогвардейцам. И наконец, поблизости от Иркутска стоят банды врага трудового народа атамана Семенова, а с запада, сквозь тайгу, в город идет недобитый генерал Каппель. Ввиду этого Степа считал совершенно необходимым установление в Иркутске власти Советов, для чего, по его глубокому убеждению, и предназначался его отряд.

Со Степой не спорили. Несмотря на свои двадцать два года Косухин пользовался немалым авторитетом. Его уважали за лютую, истинно классовую ненависть к врагу и безупречное пролетарское происхождение. Все знали, что товарищ Косухин был прислан в Черемхово еще в августе месяце по приказанию Сибирского бюро ЦК,— а что такое Сиббюро, в эти месяцы знал каждый. Степа, до того громивший белых гадов под командованием самого Фрунзе, теперь стал одним из организаторов повстанческого движения в районе Иркутска и, несмотря на отстутствие партизанского опыта и молодость, вскоре неплохо проявил себя, заслужив похвалу самого товарища Нестора — знаменитого анархо-коммуниста Каландарошвили. Собственно, Каландарошвили и познакомил Степу с товарищем Чудовым, который, как только в Иркутске начались бои, и вспомнил о молодом посланце Сиббюро.

Отряд Косухина вывалился из вагонов в аккурат на первой платформе Иркутского вокзала и тут же был со всех сторон окружен целым батальоном легионеров. Партизаны уже отстегивали тяжелые самодельные бомбы жуткого вида, когда наконец, подбежал какой-то перепуганный офицер, с которым Степа вступил в переговоры. Как выяснилось, чехи, занимавшие вокзал, всерьез решили, что воинство Косухина в нарушение перемирия прибыло для штурма иркутского железнодорожного узла.

Будь у Степы не рота, а, к примеру, батальон, он, вероятно, так бы и поступил. Соблюдать соглашения с проклятыми империалистами он не собирался. Однако, силы были неравны и Косухин потребовал немедленного предоставления каждому бойцу по пачке папирос и свободного пропуска отряда за пределы станции. И то и другое было ему тут же предоставлено, после чего довольный таким развитием событий Косухин вывел отряд на привокзальную площадь.

Правда, тут произошла заминка. Степа ни разу не был в Иркутске и не представлял себе, куда и каким маршрутом ему надлежит двигаться дальше. Втайне он надеялся, что кто-то — если не сам товарищ Чудов — позаботится встретить его гвардию. Но на привокзальной площади кроме толпы мешочников, дамочек определенного рода занятий и публики явно буржуйского вида, никого не было. Подождав с полчаса, Косухин решил двигаться по неизвестной ему улице, которая (по уверению одного из шахтеров, бывавшего в Иркутске) вела к центру.

Прежде чем двигаться дальше, Косухин велел бойцам привести себя в порядок, проверить оружие и в дальнейшем соблюдать революционную дисциплину. Возражений не последовало, но по унылому виду подчиненных Степа сообразил, что два дня в заледенелых вагонах несколько поубавили сознательности в отряде, и многие в настоящий момент предаются мечтам не о мировой революции, а о куда более прозаических вещах.

Степа и сам понимал, что бойцов надлежит кормить и вовремя укладывать спать, но делать было нечего, и он дал приказ двигаться в город. Поход начался спокойно. Бойцы проявляли, как и было сказано, революционную дисциплину и даже пытались идти в ногу. Правда, иркутские обыватели, определенно из числа мелкой и даже крупной буржуазии, почему-то шарахались в сторону, а некоторые, из наименее сознательных, даже пытались прятаться по подворотням. Вероятно, на них производили неизгладимое впечатление огромные самодельные бомбы, болтавшиеся на поясе у бойцов отряда. В целом, Косухин был доволен производимым эффектом. Дело в том, что эти бомбы, производимые в Черемхове в бывших железнодорожных мастерских, несмотря на свой устрашающий вид, взрывались далеко не всегда. Зато моральное воздействие они оказывали в любом случае, в чем Степа в очередной раз имел возможность убедиться.

Где-то за вторым перекрестком отряд был остановлен каким-то эсеровского вида патрулем, но Степа не стал вступать в ненужные дискуссии, а попросту скомандовал «вперед» — и отряд прошествовал дальше под изумленными взглядами оторопелых патрульных.

Они шли уже минут двадцать. Вокруг вырастали недвусмысленно буржуазного вида дома, и Степа начал догадываться, что центр где-то недалеко. Он попытался было спросить об этом у встречных, но упрямые иркутские обыватели избегали беседы с товарищем Косухиным. В конце концов Степа махнул рукой и решил идти дальше, избрав ориентиром огромный собор, возвышавшийся неподалеку. Собор привлекал Косухина прежде всего толщиной стен, за которыми в случае необходимости можно всегда отсидеться, и высокой колокольней, на которой можно расположить наблюдательный пункт.

Однако до собора дойти не удалось. За ближайшим перекрестком дорогу отряду преградил целвй взвод солдат без погон, но с цветными повязками на рукавах шинелей. Солдаты были настроены решительно. Степа, конечно, не сбавил бы темпа перед подобным препятствием, если бы не два пулеметных ствола, смотревших на него равнодушными черными зрачками. Это был веский аргумент, и Косухин приказал отряду остановиться.

Из рядов солдат вышел высокий бородатый мужчина в черной кожанке, обвешанный таким обилием оружия, что Степа мгновенно позавидовал. Тип в кожанке потребовал объяснений. Из его речи Косухин уловил, что славный Степин отряд почему-то принимают за банду грабителей, отчего в городе несознательные граждане подняли форменную тревогу. От возмущения Степа побелел, и хотел было уже, проигнорировав пулеметы, идти на прорыв, когда заметил, что из соседних переулков выбегают новые солдаты в повязках, со стороны вокзала не спеша катит броневик, и в результате получается форменное, по всем правилам, окружение. Степа вздохнул и достал свой мандат, а также приказ, полученный от товарища Чудова.

Грозный мужчина в кожанке оказался самим Флором Федоровичем, председателем Политцентра. Степа, представлявший эсеров исключительно гнусными интеллигентами с козлиными бородами и в пенсне, поглядел на знаменитого на всю Сибирь боевика с определенным уважением. Впрочем, как он понял, его особа заинтересовала Федоровича значительно меньше. Убедившись, что перед ним все же не банда, а сознательный авангард черемховского пролетариата, Федорович смерил Косухина несколько снисходительным взором и распорядился отвести отряд в казармы, где он будет поставлен на довольство, а затем распределен для несения караульной службы в городе.

Степа вновь возмутился и потребовал немедленного свидания с товарищем Чудовым. Федорович не возражал, но категорически настоял, чтобы товарищ Косухин приказал отряду двигаться в указанном направлении, а именнов казармы, где для товарищей черемховцев будет приготовлена горячая еда. К товарищу же Чудову они направятся вместе, тем более, что сам Федорович как раз собирался в городскую тюрьму.

Степа не понял, какая связь существует между товарищем Чудовым и городской тюрьмой — не означало же это, что вождь иркутских большевиков до сих пор томится в застенках? Федорович поглядел на Степу еще более снисходительно, пояснив, что именно в городской тюрьме товарищ Чудов устроил свой служебный кабинет.

Степа вздохнул и отдал команду. К его разочарованию, бойцы, услыхав о предстоящем обеде, разом потеряли революционную бдительность и мгновенно побратались с классово подозрительными солдатами в разноцветных повязках. Федорович кивнул, и из переулка вынырнул огромный автомобиль. Степа вновь вздохнул и покорно сел в машину.

Он решил хранить гордое молчание, но в конце концов не выдержал и рассказал грозному Федоровичу о своем путешествии в нетопленном товарняке, о мерзавцах-чехах и даже своих мучениях из-за отсутствия табака. Федорович выслушал Степин рассказ с неожиданным сочувствием, с табаком обещал помочь, а с чехами посоветовал быть осторожнее — на Иркутск шел Каппель, и от позиции легиона зависело очень многое...

Тюрьма охранялась очень хорошо. Караульные долго не хотели пропускать Степу, несмотря на мандат и даже приказ Чудова; и лишь поручительство Федоровича открыло перед ним ворота. Степа, еще ни разу в жизни в тюрьме не бывавший, почувствовал определенную робость, но одернул себя. Тем более здесь, наконец, он сможет повидаться с верным большевиком товарищем Чудовым.

Пров Самсонович Чудов занимал маленькую комнатушку на втором этаже административного корпуса. Он сидел за столом и листал пухлое «дело» в серой обложке. При виде вошедших он грозно поднял брови, но затем радостно хмыкнул и, чуть переваливаясь, направился к гостям.

— А! Здорово, здорово, товарищ Косухин! — прогудел он низким басом, сжимая огромной ручищей тонкую ладонь Степы.— Вовремя ты, вовремя! Здорово, товарищ Федорович, проходи, проходи!

Бог не обделил Прова Самсоновича ни голосом, ни силой. Правда, ростом вождь иркутских большевиков явно не вышел — невысокий Степа был выше Чудова не на голову, а чуть ли не на две. Впрочем, в остальном товарищ Чудов выглядел настоящим богатырем — особенно если он не стоял, а сидел за столом, подложив на сиденье с полдюжины папок с делами. Пров Самсонович, очевидно, догадывался об этом, поскольку тут же уселся на место, предложив гостям рассаживаться на скрипящих и шатающихся стульях. Впрочем, Степа не стал садиться, а остался стоять, желая доложить Прову Самсоновичу по всей форме.

Но его опередил Федорович.

— Отряд Косухина мы разместили,— заявил он, доставая из кармана кожаной куртки портсигар и неторопливо закуривая.— Но в следующий раз, товарищ Чудов, прошу предупреждать в подобных случаях. В городе напряженная обстановка, этак недалеко до паники...

— Ниче, ниче! — взмахнул ручищей Пров Самсонович.— Пущай буржуи мясами поерзают! Пущай страху наберутся! От того делу пролетарьята одна польза будет.

Федорович не стал возражать, но поморщился: было очевидно, что он не разделяет этой истинно большевистской точки зрения. Степа же, напротив, был полностью согласен с мнением Прова Самсоновича. Правда, немного смущало, что его славный отряд был принят не за авангард мировой революции, а за деклассированный разбойничий элемент. В следующий раз, наверное, следует заранее запастись транспарантом красного революционного колеру с соответствующей разъяснительной надписью.

— Мы распределим отряд товарища Косухина для несения караульной службы,— сообщил Федорович уже известное Степе и так не понравившееся ему решение.— Плохо, что город не знают... Ну ничего, разбавим нашими...

Степа чуть не задохнулся от возмущения. Его славных орлов не только отправляли куда-то ловить мешочников, но еще и «разбавляли» каким-то классово чуждым элементом! Он ожидал, что товарищ Чудов тоже возмутится, но Пров Самсонович смолчал, чем поверг Степу в явное недоумение. Между тем Федорович перекинулся с хозяином кабинета несколькими словами по поводу какого-то генерала Ярышева, после чего обещал заехать вечером и распрощался.

— Вот, видал! — буркнул Чудов после минутного молчания.— Думает, он тут хозяин! Ниче, ниче, ненадолго!

— А крепкий мужик,— заметил Степа, на которого зашитый в черную кожу председатель Политцентра все же произвел определенное впечатление.

— А это мы посмотрим, какой-такой он крепкий,— пообещал товарищ Чудов, вставая и постукивая кулачищем по своей могучей груди.— И не таким вязы сворачивали! Мы с тобой, товарищ Косухин, первым делом что должны сделать, а?

— Как что, чердынь-калуга! — удивился Степа, любивший порой подобные кудрявые выражения.— Перво-наперво надо власть Советов определять! А этого Федоровича, ясное дело, в чеку!

— Точно, точно! — удовлетворенно заметил Пров Самсонович.— Но для этого, товарищ Косухин, надо сил поднакопить. Пущай твои ребята покуда по улицам походят да присмотрятся... Деньков через пять соберем тысячи полторы-две, и тогда тряханем этих эсеришек! Ну а покуда делами займемся. Дел у нас, товарищ Косухин, скажу тебе, много. Чистить город надо. Буржуев тут, я тебе скажу, хуже некуда — тьма. К тому же купчишки всякие, особенно офицерье! Ох, офицерья тут, доложу тебе — сила... И лютые — страх!

— Да, сволочи они знатные,— кивнул Косухин.— Всех бы их да к стеночке, чердынь-калуга, да штыками, чтоб патроны не тратить!

— Это правильно,— удовлетворенно заметил Пров Самсонович.— Это по-нашему, по-партийному... Постой,— вдруг осекся он.— Постой-ка, товарищ Косухин, ведь у тебя-то самого брат родной офицером был, белая кость!

— Ты это, товарищ Чудов, брось! — Степа вскочил и от возмущения даже взмахнул рукой.— Ты про белую кость-то не очень!

— Чего, врут? — сбавил тон хозяина кабинета.— Ну так и скажи, что врут, а то чего шуметь-то!

— Да не в том дело,— окончательно озлался Косухин.— Мой брат и вправду офицером был. Только какая он белая кость?! Сам выучился... И не каким-то там офицером, а летчиком! На «Фармане» летал!

— А какая к шуту разница? — удивился Чудов.— Офицер — он все равно офицер!

— А такая...— буркнул Степа и замолчал.

Степан Косухин очень любил своего старшего брата Николая. Оба рано осиротели, и Николай, который был старше Степы на десяток лет, сделал все, чтобы младший брат выучился и вышел в люди. Николай был высок, красив, смел, а главное, любил Степу, защищал и рассказывал ему то, что знал сам — о дальних странах, полярных путешествиях, о первых аэропланах, которых в ту пору нелегко было увидеть даже на карточке. Степан гордился братом, втайне мечтая закончить летную школу и тоже выучиться на авиатора.

В октябре 1914 года поручик Николай Косухин не вернулся из разведывательного полета. Случилось это неподалеку от города Рава-Русская в далекой Галиции.

— Ну, товарищ Косухин,— примирительно заметил Чудов,— я ж тебя знаю, как сознательного партийца, а чуждый элемент, он всегда затесаться может...

— Николай — не чуждый элемент,— негромко, но зло ответил Степа.— Он лучше всех вас был! Он в тринадцатом году рекорд высоты поставил! Он на фронт добровольно пошел, хотя мог в авиашколе остаться!

— Ну это ты брось! — рассудил Чудов.— Ишь, добровольно! Куда он добровольно пошел? На империалистическую войну! Защищать царя да помещиков! Вижу, молодой ты еще, Степан, да недостаточно сознательный!

— Мне, между прочим, орден Красного Боевого Знамени сам товарищ Троцкий вручал,— спокойно заметил Степа.— Так что не дави, товарищ Чудов. И вообще, меня сюда Сиббюро прислало,— видать, за несознательность...

Тут уж Прову Самсоновичу пришлось смолчать. Он бросил на Степу угрюмый взгляд — Чудов уважал товарища Троцкого и тем более Сиббюро, хотя и считал, что те, кто находится за линией фронта, ни черта в здешних делах не понимают. Но этот вопрос явно не подлежал обсуждению, тем более в такой напряженный момент.

— Ладно,— заявил он.— Ты, товарищ Косухин, иди покуда, отдыхай. А вечером делами займемся. Будешь моим заместителем...

Отдыхать Степе пришлось здесь же, в помещении тюрьмы, в соседней комнате. Правда, на такие мелочи он уже не обращал внимания. Вечером Пров Самсонович дал ему команду взять пятерых бойцов большевистской боевой дружины и пройтись по разным адресам, где, по сведениям сознательных граждан, могли укрываться недобитые офицеры. Проводником для Степы и для дружинников, также плохо знавших Иркутск, был назначен молоденький очкастый гимназист из сочувствующих.

Первые несколько адресов оказались липой. Некоторые квартиры были пусты, а в других оказывались то старики, то перепуганные женщины, ни о каких офицерах не знавшие и не ведавшие. Наконец, на одной из квартир повезло — удалось задержать целого полковника, забежавшего на часок повидаться с женой. Полковника, а заодно и супругу, тут же отправили под караулом к товарищу Чудову, а сам Степа с двумя оставшимися бойцами да с очкастым гимназистом направились по последнему адресу на улицу Троицкую...

Дом был двухэтажный. Перепуганный дворник сообщил, что нужная квартира находится на втором этаже, что там действительно со вчерашнего дня находятся какие-то подозрительные мужчины, а принадлежит эта квартира не кому-нибудь, а действительному статскому советнику Бергу.

Степа осторожно, стараясь не попадать под свет агонизирующего фонаря, осмотрел подозрительные окна. На первый взгляд в квартире было темно, но всмотревшись, Косухин заметил тонкую полоску света.

«Шторы задернули,— понял он.— Видать, бывалые...»

Степа еще раз осмотрел дом. Наверх вела узкая наружная лестница. Он прикинул, что будь он сам, к примеру, постояльцем этой подозрительной квартиры, то легко бы перещелкал весь свой отряд, да еще прихватил бы лишку. Правда, в квартиру вел и черный ход, но он тоже не вызывал доверия. Косухин обошел дом, подумал, шепотом расспросил дворника о планировке квартиры и, наконец, принял решение.

Один из дружинников получил приказ сторожить у главного входа, другой — у черного. Гимназиста, как недостаточно боеспособного, Степа отослал в дворницкую, предварительно реквизировав у него шарф. Интеллигент попробовал было подать голос, но взглянул на сурового Степу и стих.

Когда все было готово, Степа скинул полушубок, проверил оружие и обмотал лицо шарфом. Осторожно, стараясь оставаться в густой черной тени, он подобрался к одному из окон, выходящих во двор, и легко подтянувшись, оказался рядом с окном одной из комнат. Он подергал за раму, но окно было двойным и закрытым на совесть. Степа тихо чертыхнулся, поправил прикрывавший лицо шарф и что есть силы врезал рукояткой револьвера по стеклу.

Через несколько секунд он был уже в комнате. Степа все-таки слегка порезался, но поранил не лицо, а руку, что было, конечно, несущественно. Соскочив на пол, он выхватил гранату и, одним прыжком добравшись до двери, распахнул ее.

Перед ним была еще одна комната, на этот раз освещенная. Посреди, испуганно оглядываясь — шум разбитого стекла, очевидно, все же привлек внимание,— стояли трое мужчин. Двое были явно офицерского вида, один даже не удосужился снять мундир, а третий — в очках, худой и тщедушный,— чем-то напомнил Степе его проводника-гимназиста. Во всяком случае, этот тип не был опасен.

— Ни с места,— выдохнул Косухин, и взмахнув гранатой, навел револьвер на человека в мундире.— Не двигаться, чердынь-калуга, а то всех положу, контра!

— Мы сдаемся,— после секундного молчания сказал тот, что был в мундире.

— Руки поднять! — вел далее Степа. Эй ты, в очках!

— Простите, вы мне? — с нотками возмущения поинтересовался тщедушный тип.

— Вам, вам! — усмехнулся Степа.— А ну-ка дуй в переднюю и отворяй дверь! И смотри: чуть что — стреляю!

Вскоре в парадную дверь уже входил стороживший на лестнице дружинник, а еще через минуту был открыт черный ход, и вся маленькая степина армия оказалась в сборе.

— Ну, а теперь выкладывай оружие! — распорядился Косухин.— Да живо, контра, пошевеливайся!

У задержанных оказались два револьвера и кортик. У тщедушного, как и думал Степа, оружия не нашлось.

— Ну и хорошо,— резюмировал Косухин.— Граждане, вы арестованы, как подозрительный элемент. Прошу документы.

— Так вы чека? — ни с того ни с сего удивился один из офицеров; тот, что был в штатском.

— А кто же еще? — в свою очередь поразился людской непонятливости Косухин.— Вы что, Красный Крест ждали?

— Мы думали, вы бандиты,— отрезал тот, что был в мундире.— А впрочем, особой разницы не вижу! Вот мои документы. Говорю сразу, никакого отношения к хозяевам ни я, ни мой товарищ не имеем. Мы просто постучались и нас приютили...

— Разберемся,— пообещал Степа, смертельно обиженный за столь нелестное сравнение. Он вдруг вспомнил, что в таких случаях полагается предъявлять мандат, но решил, что контра поверит ему и на слово.

У задержанных оказались офицерские книжки; один был капитаном, а второй — подполковником.

— Ну а ты что, тоже постучался? — поинтересовался Степа у тщедушного типа в очках.

— Как вы смеете говорить со мной таким тоном! — возмутился тот.— Извольте говорить мне «вы»!

Степа хотел было разобраться с наглым буржуем, но затем решил, что препирательство с таким типом ниже его революционного достоинства.

— Прошу предъявить документы,— предложил он.— И побыстрее, пожалуйста...

У очкастого типа обнаружилась большая бумага с печатями, из которой явствовало, что задержанный является студентом Петербургского университета, находящимся в Иркутске в командировке. Фамилия там тоже была, но Степа ее не запомнил.

— Собирайтесь,— велел он арестованным.— А я покуда комнаты осмотрю. Мало ли чего...

При этих словах тот, что был в мундире, переглянулся со студентом, и Степа понял, что дело тут нечисто.

— Кто еще есть в квартире? — поинтересовался он.— А ну, говорите сразу!

— Здесь племянница хозяина,— начал офицер.— Видите ли...

— Значит, племянница,— перебил его Степа тоном, не обещавшим неизвестной ему племяннице ничего доброго, но тут дверь, ведущая в соседнюю комнату, отворилась — и Косухин от удивления замолчал.

На пороге стояла девушка в длинном, не по росту, платье, концы которого волочились по полу. На голове у нее была накинута огромная малиновая шаль, а в руке девушка держала большую бумажную розу.

— У нас гости, господа! — воскликнула она, и большие темные глаза ее радостно загорелись.— Гости! Среди ночи! Это так романтично! Позвольте, я подарю эту розу...

Она подбежала к Степе и протянула ему бумажный цветок.

— Простите,— попытался вставить слово пораженный Косухин, но девушка, не слушая его, мгновенно пристроила розу на степину гимнастерку.

— Кто вы, рыцарь, пришедший из тьмы? — вопросила она.

— Мы из чека, барышня,— сообщил один из дружинников, не менее Степы удивленный происходящим.

— Чека? — воскликнула та.— А что такое — чека? В этом слове столько тайны...

С этими словами она положила руку на плечо Косухину, отчего тот почувствовал себя крайне неловко.

— Мы поддерживаем революционный порядок,— не особо внятно пояснил Степа, сообразив, наконец, кто перед ним.

— Она что, не в себе? — негромко поинтересовался он.

— Вы же видите? — пожал плечами один из офицеров.— Впрочем, вы и сами недалеко ушли.

Степа проигнорировал эту гнусную провокацию и смолчал. Между тем девушка удивленно посмотрела на Степу, рот ее округлился и она произнесла нечто среднее между «о» и «а».

— Так вы...— прошептала она,— так вы пришли из-за Шера? Вы нашли его? Скажи мне правду, вы нашли его?

— Вы о чем? — Степа огляделся по сторонам, рассчитывая увидеть поблизости этого неизвестного Шера.

— Это кот,— сообщил другой офицер.— У нее был кот... Во всяком случае, ей так кажется.

— Вы не нашли его, моего Шера! — с отчаянием воскликнула девушка.— О, мой Шер! Неужели вы не можете ничего сделать? Его так легко узнать — это мраморный табби, у него такая умная мордочка...

— Пошли,— вздохнул Степа.— Поищем вашего кота, барышня...

Степа боялся сумасшедших, но все же не мог не заметить, что бедная девушка красива, несмотря на свой нелепый наряд и странное, застывшее лицо. Он покачал головой и приказал арестованным выходить на улицу, а девушке велел запереть покрепче дверь и не открывать никому из незнакомых, особенно ночью. Напоследок Степа поговорил с дворником, и тот обещал приглядеть за больной, покуда не появятся родственники, обещавшие прибыть, якобы со дня на день...

— Ну ты молодец, товарищ Косухин! — заявил довольный ночным походом Чудов.— Знатных лещей наловил! А чего девку не привел?

— Так она же больная! — удивился Степа.— Да и куда она из квартиры денется?

— Ну-ну,— заметил Пров Самсонович.— Я на твоем месте и ее захватил бы... Правило наше такое — брать всех, а там и разбираться. Учиться тебе нашему делу придется, товарищ Косухин! Ну ладно, завтра еще адресов подкину. Почистим пролетарский Иркутск от буржуйской нечисти!

— Мелочь это,— снисходительно хмыкнул Степа.— Вот если б Федоровича за жабры взять...

— Погодь, погодь,— пообещал Чудов.— И до него, союзничка, доберемся! Не уйдет, вражина...

Впрочем, «вражина»-Федорович мог пока что чувствовать себя в полной безопасности. Более того, именно Председатель Политцентра изрядно нарушил планы Прова Самсоновича относительно Степы. На следующее же утро невыспавшийся Косухин был направлен на позиции западнее Иркутска, чтобы подготовить их к неизбежным боям — каппелевцы приближались к городу. Целый день Степа руководил рытьем окопов, которые подчас приходилось попросту взрывать в заледенелой земле, пристреливал пулеметные точки и готовил минирование большого железнодорожного моста. Последнее, однако, не удалось за полным отсутствием как специалистов, так и взрывчатки. Приехавший к вечеру на осмотр позиций Федоров остался доволен и вполне серьезно предложил Степе возглавить этот оборонительный участок. В случае его согласия глава Политцентра обещал договориться с товарищем Чудовым. При этом вражина-эсер сделал кислое лицо, заметив, что его достойный союзник-большевик, похоже, слишком увлекся ловлей гимназисток в ночном Иркутске.

Степа хотел было прочитать недоумковатому эсеру лекцию о значении ВЧК — карающего меча революции — но сдержался. Ему очень хотелось остаться на боевых позициях. По молодости или по отмеченной Провом Самсоновичем политической наивности, Косухин все же предпочитал сходиться с врагами лицом к лицу. Образ несчастной девушки в малиновой шали, трогательно просившей его, представителя железной когорты большевиков, найти пропавшего кота, не выходил из головы. Больная оставалась одна в пустой квартире, посреди холодного, полного опасностей города. Впрочем, Степа отгонял от себя подобные мысли, явно несоответствовавшие серьезности переживаемого момента.

Косухин дал Федоровичу предварительное согласие, потребовав к завтрашнему же числу достать нужное количество взрывчатки и взрывное устройство. В этом случае он обещал удержать позицию даже против целых трех Каппелей. Федорович обещал, и довольный Степа направился к товарищу Чудову.

К удивлению Косухина, у кабинета Прова Самсоновича его остановил караул. Ни мандат, ни даже удостоверение, подписанное недобитым врагом революции Федоровичем не помогли. Степа всерьез обиделся на товарища по партии и хотел было идти восвояси, когда дверь отворилась и на пороге возник сам Пров Самсонович, услышавший учиненный Степой шум.

— А, товарищ Косухин,— загудел он, хлопая Степу огромной ручищей по плечу.— Заходь, заходь! Ты не обижайся, тут у нас разговор серьезный, вот я и велел не пущать! Ну, а ты, ясное дело, свой...

Несколько успокоенный этими словами Косухин шагнул внутрь и сразу же понял, что у товарища Чудова гости. Точнее, гость был один.

За столом сидел худощавый стройный мужчина в ладно сидевшей серой шинели. Его лицо — красивое, с тонкими, явно непролетарскими чертами вначале не особо понравилось Степе. Смущало и то, что цвет был какой-то странный — темно-красный, почти пунцовый. Холодные, бесцветные глаза смотрели на вошедшего внимательно, но, как показалось Степе, без малейших эмоций.

«Ишь, барин,— мельком подумалось Косухину.— И морда красная, не просыхает, видать...»

— Знакомься, Степан,— Пров Самсонович, чуть переваливаясь на ходу, вернулся к столу и стал взбираться на стул, стараясь не сбросить лежавших на нем папок.— Это товарищ Венцлав, командир 305-го полка.

Рука товарища Венцлава оказалась тонкой, но сильной и холодной, как лед. Степа, между тем, лихорадочно соображал вслух:

— 305-й? Это же Полк Бессмертных Красных героев!

— Точно,— прогудел Пров Самсонович.— Видал, кого к нам прислали! Уважают, значит...

Степа чуть не задохнулся от волнения. Весь Восточный фронт знал, что такое Полк Бессмертных Красных героев. Попасть туда мечтал каждый, но брали немногих. Не было еще такого боя, в котором бы 305-й отступил. Полк был надеждой и славой всей Рабоче-Крестьянской Красной армии.

— Я, значит, пойду,— заявил между тем Чудов, пресекая попытку Степы доложить о своих достижениях.— Дела у нас, товарищ Косухин, важнее важных...

— Идите, товарищ Чудов,— негромко, но властно распорядился товарищ Венцлав, и Косухин сразу же понял, что у большевиков Иркутска появился новый руководитель.

Пару минут они стояли молча. Венцлав смотрел куда-то в сторону, как бы не замечая Степы, а тот никак не решался заговорить с командиром легендарного полка. Наконец, Степа набрался смелости:

— Вы, товарищ Венцлав, прибыли в Иркутск вместе с полком?

— Нет,— не поворачивая головы ответил тот.— Полк сейчас в составе Пятой армии. Я добрался один, через тайгу. Впрочем, десятка два моих ребят прибудут позже...

Степа знал, что такое добираться через тайгу по такому морозу, и тут же зауважал товарища Венцлава еще больше. Он хотел выразить надежду, что славные бойцы 305-го помогут быстро разобраться с местным эсеровским гадючником, но внезапно товарищ Венцлав заговорил сам:

— Я беседовал с представителем Сиббюро, Степан Иванович. Там вами довольны. Я имею приказ о том, что вы переходите в полное мое подчинение.

— Так точно,— только и мог ответить Степа. Приказ Сиббюро был, конечно, во много раз важнее предложения Федоровича. Вдобавок к Степе чуть ли не впервые обращались по имени-отчеству.

— Я знаю, что вам предложили возглавить западный боевой участок,— продолжал Венцлав, по-прежнему глядя куда-то в сторону.— Не сомневаюсь, что вы бы справились отлично. Но речь сейчас идет о выполнении особого задания Совета Рабоче-крестьянской обороны. Ради этого я и прибыл в Иркутск.

Степа был поражен не столько важностью поручения, с которым прибыл товарищ Венцлав, сколько тем, откуда командир легендарного 305-го узнал о его разговоре с Федоровичем.

— Но вначале давайте кое-что уточним,— Венцлав медленно повернулся и поглядел прямо в глаза Степы, отчего тот сразу почувствовал себя неуютно. Взгляд Венцлава был холоден, и, казалось способен просветить Косухина насквозь. Степа хотел отвести глаза, но не решился.

— Вы — Косухин Степан Иванович,— продолжил Венцлав, а Степа сглотнул и кивнул головой.— Член партии с лета 18-го, воевали на Восточном фронте, за бои на Каме получили орден Красного Знамени...

Степа вновь кивнул. Если в разговоре с Чудовым упоминание об ордене наполнило его гордостью, то теперь ему стало почему-то совестно, будто он получил орден не по праву.

— С августа вы представитель Сиббюро, воевали в основном в окрестностях Черемхово и Иркутска. Значит, местность знаете хорошо...

— Я Иркутск совсем не знаю,— признался Степа.— А вот леса вокруг, это точно... Облазил.

— Хорошо,— резюмировал Венцлав.— А теперь слушайте внимательно...

Степа подобрался и весь превратился в слух. Товарищ Венцлав наконец-таки отвел свой взгляд, и Косухин сразу же почувствовал себя увереннее.

— Итак, слушайте, Степан Иванович... Верховный Правитель адмирал Колчак в ближайшие дни будет передан Политцентру. Думаю, он уже не опасен и получит свое. Через некоторое время, очевидно, нам отдадут и золотой эшелон. Как видите, эта часть работы выполнена.

Косухин не мог не обрадоваться таким новостям, но слово «работа» его несколько удивило. Его товарищи и он сам выражались куда более возвышенно.

— Вместе с тем, враг еще не разбит до конца. У нас есть данные, что группа офицеров сумела спрятать где-то в тайге часть золотого запаса Республики. Это десятки пудов золота. На эти деньги они собираются начать нынешней весной новый поход. Мы должны вернуть золото, Степан Иванович. И этим займетесь вы...

Степа хотел ответить «Есть», но в горле внезапно пересохло. Он вдруг почувствовал себя маленьким и слабым, но тут же постарался взять себя в руки. Товарищ Венцлав, казалось, понял его:

— Да, это трудное задание, Степан Иванович. Мы будем работать с вами вместе. Скоро подойдет подмога, но за это время надо успеть сделать самое важное...

— Где это золото? — неожиданно хриплым голосом спросил Степа.— Куда его спрятали?

Товарищ Венцлав тихо, почти беззвучно рассмеялся, но глаза его оставались по-прежнему холодными и равнодушными.

— Этого к сожалению, мы не знаем, Степан Иванович. А известно нам пока что следующее... Золото было спрятано заранее, спрятано надежно, и найти его будет почти невозможно. Но есть одна зацепка — мы знаем, что руководил этой операцией генерал Ирман, начальник одного из отделов военного министерства. Этот Ирман должен быть сейчас в Иркутске. Кроме того, мы знаем их пароль, но без генерала Ирмана мы ничего не сможем делать...

— Так надо же,— начал было Косухин, но Венцлав покачал головой.

— Мы уже пояснили. Ирман не покидал Иркутска. Его нет и на станции, в зоне контроля чехвойск. Скорее всего, он где-то в подполье. Я приказал товарищу Чудову порасспросить кое-кого из арестованных, но думаю, это нам мало что даст. Придется искать самим...

Он замолчал. Степа стал лихорадочно прикидывать, что бы предпринял он сам. Ясное дело, квартира генерала, его знакомые... Расспросить сознательных граждан в каждом районе... Эх, знать бы приметы, а еще лучше иметь фотографическую карточку!..

Он несмело кашлянул и изложил свои соображения товарищу Венцлаву. Тот пожал плечами и достал небольшой фотографический снимок. Генерал Ирман был бородат, суров, на скуластом лице темнели большие выразительные глаза.

— Что вы можете сказать, товарищ Косухин? — осведомился Венцлав после того, как Степа внимательно изучил генеральскую внешность.

— Контра,— уверенно заявил Косухин.— Гидра. Такие в плен не сдаются, сам видел...

— Это очень умный человек,— задумчиво проговорил Венцлав.— Умный и сильный. Хорошо, что вы напомнили мне о фотографии... Подождите-ка...

Венцлав взял в руку фотографию, провел несколько раз ладонью над ее поверхностью, затем несколько секунд подержал руку над снимком.

— Мне надо было подумать об этом раньше,— наконец заметил он.— А вы действительно смотрите в корень, Степан Иванович... Только, боюсь, наши поиски это не облегчит. Может, вас это несколько удивит, но я почти уверен, что генерала нет в живых.

Степа изумился, а товарищ Венцлав еще немного подержал руку над снимком, затем покачал головой и спрятал фотографию.

— А с чего вы так решили? — поинтересовался Косухин, ничего и не поняв.

— Это несложно, Степан Иванович,— равнодушно бросил Венцлав.— Фотография может сказать о человеке многое. И хорошо, если бы я ошибся...

Но он не ошибся. Вернувшийся вскоре Пров Семенович несколько растерянно сообщил, что двое из арестованных офицеров сообщают одно и тоже — генерал Ирман умер от скоротечного воспаления легких как раз под Новый год, когда в Иркутске шли бои.

Степа был поражен, а товарищ Венцлав лишь недовольно скривился и дал Степе совершенно непонятное задание — узнать, где был похоронен Ирман или, если похоронить его не успели, где находится его тело.

Приказ был более чем странен, но Степа не решился спрашивать. Тем более, что Пров Самсонович, когда они остались одни, подтвердил, что Косухин теперь будет находиться в полном распоряжении товарища Венцлава. О командире 305-го полка Чудов, как успел заметить Степа, говорил не просто с уважением, но и с некоторым страхом, что было совсем для него нехарактерно. Впрочем, и сам Степа чувствовал, что товарищ Венцлав — человек непростой. Хотя простому красному командиру никто и не поручил бы выполнения такого важного для всей Республики задания...

Приказ товарища Венцлава, как выяснилось, был несложен. Квартира генерала Ирмана оказалась пустой и разграбленной, но соседи рассказали Косухину, что генерал действительно скончался и был похоронен на Преображенском кладбище. На этом Степа не успокоился, побывав на кладбище, где в кладбищенской церкви нашел соответствующую запись. Наконец перепуганный сторож показал ему и занесенную снегом могилу генерала. Оставалось все это доложить товарищу Венцлаву, хотя Косухин и не понимал, чем все эти сведения помогут делу. Он по собственной инициативе осмотрел генеральскую квартиру, но ничего ценного, а тем более секретного там не обнаружил. Единственным его трофеем была пятнистая генеральская кошка, которую приютили соседи. Невзирая на протесты, Степа конфисковал зверька, на которого имел свои виды.

...Перед тем, как возвращаться к товарищу Венцлаву, он забежал на Троицкую улицу. На стук долго не открывали, и Степа начал было волноваться, когда наконец послышались легкие шаги, и дверь отворилась.

Девушка была в прежнем нелепом платье и малиновой шали. Ее странные, недвижные глаза смотрели на Косухина с испугом и недоверием.

— Эта... здравствуйте, барышня...— смущенно проговорил Степа.— Я кошку вам принес...Вот...

Кошка, почувствовав, что разговор идет о ней, выглянула из-за ворота степиного полушубка и замяукала.

— О! — воскликнула девушка, переходя от испуга к неописуемой радости.— Это вы, мой рыцарь из чека! Вы нашли моего Шера! О! Как жаль, у меня нет розы, чтобы подарить вам!..

— Да чего там,— Степе было неловко, поскольку генеральская кошка не имела к пропавшему Шеру никакого отношения.— Берите...

Девушка осторожно взяла кошку, легко подула на пушистый мех и восторженно погладила мяукающий подарок.

— Я сегодня устрою бал,— шепотом сообщила она.— Мы будем танцевать большой вальс!

— Еда-то у вас есть? — поинтересовался практичный Степа.— Этак с голоду дойдете, барышня.

— Мне не нужно еды,— еще тише проговорила больная.— Мне хватает лунного света...

— Ладно,— вздохнул Степа, сообразивший, что придется позаботиться и об этом.— Как вас зовут-то, барышня?

— Это тайна! — вдруг испуганно воскликнула та и отшатнулась.— Вы пришли узнать эту тайну! Вы пришли меня погубить!

— Ну вот еще! — Степа совсем растерялся, между тем девушка подошла к нему совсем близко и взглянула прямо в глаза.

— Нет,— радостно вздохнула она.— Я вижу, вы не желаете мне зла. Я скажу вам... Меня зовут Али-Эмете. Али-Эмете...

— Степан,— представился Косухин и поспешил откланяться. Он понял, что бедной девушке совсем худо, если она выдумала себе какое-то то ли татарское, то ли вообще персидское имя.

...Товарищ Венцлав выслушал Степу очень внимательно, похвалил и велел быть готовым к одиннадцати вечера. Степа ни о чем не стал спрашивать, но на всякий случай проверил оружие и надел лишние теплые носки — ночи в Иркутске были беспощадно холодными.

В начале одиннадцатого товарищ Венцлав велел выходить. Возле тюремных ворот их ждал грузовик и несколько дружинников. Косухин сел в кузов, вместе с остальными, а товарищ Венцлав забрался в кабину. Грузовик зарычал, окутался сизым дымом и неторопливо двинулся по пустынной улице.

Ехали долго, и Степа успел разговориться с дружинниками. Те оказались своими ребятами, из железнодорожных мастерских. Сперва Степа от души изругал поганого эсеришку Федоровича, в чем его дружно поддержали, а затем только обратил внимание, что дружинники вместо винтовок были вооружены лопатами и даже ломами. Он удивился, но ребята и сами не знали, в чем дело — их подняли по тревоге, выдали инструмент и велели ехать с товарищем Венцлавом.

Косухин несколько раз выглядывал в окружавшую грузовик ледяную мглу, но, совсем не зная города, не мог ничего понять. Один из дружинников, всмотревшись в темноту, предложил, что они едут за город, в сторону Преображенского кладбища.

— Вот те на,— подумал Степа, но вслух ничего не сказал. Поездка сразу же перестала ему нравиться.

Наконец, автомобиль затормозил. Из кабины вышел товарищ Венцлав и велел спускаться. Вскоре все уже стояли на ледяной, потрескивавшей от холода земле. Степа огляделся и вздрогнул — прямо перед ним были уже известные ему ворота Преображенского кладбища.

— Инструменты взяли? — поинтересовался Венцлав.— Ну, показывайте дорогу, товарищ Косухин.

Степа не стал переспрашивать и, вздохнув, повел отряд к могиле Ирмана.

— Двое к воротам,— распорядился Венцлав.— Никого не пускать.

Затем легко ткнул валенком в заснеженный надгробный холм и велел:

— Начинайте...

Инструмента Косухину не досталось, и он был поневоле рад — раскапывать могилы ему еще не приходилось. Он стал поближе к товарищу Венцлаву и закурил, стараясь не оглядываться на то, что происходит у него за спиной. Как ему казалось, он догадался, в чем дело — в могиле генерала могли быть спрятаны какие-то важные документы. Венцлав не курил и молчал, глядя куда-то в темноту.

— Как у вас с нервами, Степан Иванович? — внезапно спросил он.

— Это... насчет мертвецов? — Степе на мгновенье стало жарко. Мертвецов он боялся с детства.

— Может, хлебнете для храбрости? — предложил Венцлав, и в его голосе прозвучала откровенная насмешка.

— Не надо,— отрезал Степа, слегка обидевшись.— Видали мы мертвяков... Всяких.

— Ладно,— кивнул Венцлав и, повернувшись к дружинникам, крикнул:— Поскорее, товарищи! Мы должны успеть до полуночи.

«Почему до полуночи?» — удивился Степа, но смолчал.

Закаменелая земля поддавалась с трудом, но дружинники были парнями крепкими, к тому же работали, меняясь, в две смены. Вскоре лопата глухо ударилась о крышку гроба.

— Без четверти двенадцать,— Венцлав взглянул на часы и скомандовал.— Вытаскивайте гроб и уходите! Быстрее!

Через несколько минут тяжелый дубовый гроб уже стоял около разрытой могилы. Дружинники, боязливо оглядываясь, заспешили к воротам.

— Ждите в машине,— крикнул им вслед Венцлав и кивнул Косухину. Степа сглотнул внезапно подступившую слюну и подошел ближе.

— Берите лом,— приказал Венцлав.— Крышку долой! Спешите, скоро полночь...

Степа выругал себя за трусость и склонность к мелкобуржуазным предрассудкам и попытался поддеть ломом покрытую бронзовыми украшениями крышку. Дерево не поддавалось. Тогда Степа озлился всерьез, ударил ломом что есть силы и увидел, что между крышкой и нижней частью гроба образовалась щель. Остальное было нетрудным — через пару минут отодранная крышка лежала рядом.

Мороз сохранил покойного — спокойное суровое лицо Ирмана казалось живым, если бы не снежинки, которые, не тая, начали покрывать тело.

— Полночь! — голос Венцлава прозвучал неожиданно громко, и Степа вздрогнул.— Степан Иванович, станьте рядом и молчите, что бы не случилось. Молчите и слушайте...

Степа, ничего не понимая, встал поблизости от гроба. Он думал, что товарищ Венцлав собирается обыскать последнее жилище генерала, но Венцлав внезапно простер над гробом руки, плавно провел ими по воздуху — и, наконец, замер, держа ладони над лицом мертвого. Затем Степа услышал странные слова — Венцлав читал нараспев что-то, напоминающее то ли церковную службу, то ли (что было совсем дико) колыбельную песню. Это продолжалось минуты три, как вдруг Венцлав громко крикнул: «Встань!» и взмахнул правой рукой.

И тут же Степа почувствовал, что земля начинает уходить у него из-под ног. Мертвое лицо Ирмана дернулось, задрожали заснеженные ресницы, и генерал открыл глаза. Взгляд мертвеца был и без того страшен, но самое жуткое началось вслед за этим — Венцлав стал неторопливо двигать рукой, и мертвый генерал начал приподниматься. Минута — и он уже почти сидел в своем гробу. Белые застывшие губы шевельнулись, и Степа услышал низкий хриплый голос:

— Я пришел... Зачем ты вызвал меня?

— Ответь мне на вопрос — и я отпущу тебя,— Венцлав наклонился почти к самому лицу мертвеца.— Что такое «Рцы мыслете покой»?

— Это пароль операции «Владимир Мономах»,— мертвый голос звучал ровно и без всякого выражения.

— Кто должен руководить ею после твоей смерти?

— Полковник Лебедев. Но дать приказ может лишь Руководитель проекта. Он мне неизвестен.

— Что ты знаешь об операции «Владимир Мономах»?

Несколько секунд мертвец молчал. Сжавшийся в комок Степа вдруг заметил, что в глазах Ирмана мелькнуло нечто осмысленное. Через мгновенье он понял,— это была страшная, неведомая живым боль.

«Господи, нельзя же так!» — вдруг подумал Степа. Он давно уже не поминал Творца, считая себя убежденным атеистом, но сейчас забыл об этом — происходящее не укладывалось даже в столь родное ему учение Маркса и Энгельса.

— Что ты знаешь об этой операции? — Венцлав резко ударил мертвеца по лицу.

— Господи! — прошептал Косухин.— Прекрати это, Господи!

И, сам не понимая, что делает, быстро перекрестился.

В ту же секунду глаза мертвого Ирмана широко раскрылись, в них вспыхнул гнев — и над гробом неторопливо поднялись огромные скрюченные руки.

— Назад! — крикнул Венцлав, но мертвец уже схватил его за горло и начал душить. Мертвый рот раскрылся и оттуда доносилось хриплое рычание. Венцлав пытался сбросить вцепившиеся в него ручищи, но мертвый генерал уже вставал, глаза горели красным огнем, а черная борода зашевелилась.

— Косухин! — прохрипел Венцлав. Степа опомнился, схватил лом и, зажмурившись, ударил по мертвому лицу Ирмана. Затем ударил еще, и еще, пока наконец не услышал чуть придушенный голос товарища Венцлава:

— Хватит, Степан Иванович... Спасибо.

Тело генерала почти вывалилось из гроба. Лицо, куда пришлись удары лома, уже ничем не напоминало лица человека.

— Позовите тех,— Венцлав кивнул в сторону ворот.— Пусть закопают... Чтоб не осталось следов. Что, хорош, а?

— Они... все так могут? — шепотом поинтересовался Степа.

— К счастью, нет,— коротко рассмеялся товарищ Венцлав.— Как видите, допрос мертвого свидетеля — вещь достаточно опасная. Но кое-что мы все-таки узнали. Как фамилия того полковника, запомнили?

— Лебедев,— тихо проговорил Степа, чувствуя, что видит какой-то жуткий бесконечный сон.— Полковник Лебедев...

............................................................