АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ

ОКО СИЛЫ

КНИГА 2

СТРАЖ РАНЫ

(отрывки)

Глава 1

Тривиум

Тропа тянулась вдоль невысоких холмов, почти незаметных в густой темноте, затопившей землю. Лишь далеко впереди, у самого горизонта, слегка белела узкая полоска — там медленно, не спеша, проступал ранний зимний рассвет. Идти было трудно — тьма скрывала повороты, вдобавок под ноги то и дело попадались мелкие острые камни. Ко всему донимал холод — в эти предрассветные часы он казался особо нестерпимым.

Шли молча — Косухин чуть впереди, пряча мерзнущие руки в карманы китайской шинели и натянув черную мохнатую шапку почти на самый нос. Арцеулов немного отставал. Холод, так донимавший Степу, был более милостив к капитану — в очередной раз спасал «гусарский» полушубок. Зато внезапно разболелась голова. Боль была столь резкой и сильной, что Ростислава зашатало. О холоде он сразу забыл — в висках стучала кровь, черные волны накатывали откуда-то со стороны затылка, и теперь каждый шаг требовал немалых усилий. С полчаса капитан держался, но затем стал заметно отставать от быстроногого Степы. Пару раз Арцеулов хотел предложить небольшой перекур, но сдерживался, не желая показывать слабость.

— Ч-черт! — выразительно произнес Степа, угодив ногой в яму.— Чего это они тут, чердынь-калуга, огурцы сажали?

— Не поминайте,— поморщился Арцеулов, останавливаясь и прикладывая к пульсирующей болью голове ледяную ладонь.— Они не огурцы сажали, Степан. Здесь же мины были. Это называется разминирование.

— Точно,— Степа осторожно отошел подальше от зловещей ямки.— Вот зараза! Че, капитан, передохнем? Курить будешь?

Рука Косухина привычно полезла за пачкой папирос, но Ростислав покачал головой.

— Ты чего? — удивился Степан.

— Не хочу...— сквозь зубы произнес капитан.— Голова... Болит немного...

— Ах ты! — пачка отправилась обратно в карман шинели.— Это ж тебя в самолете! Эх, надо было повязку сменить...

— Надо было...

За последние сутки Арцеулов напрочь забыл и о ране, и о повязке — было просто не до того. Боль вынырнула неожиданно, разом напомнив о неровном гудении моторов, о мелькавшей под иллюминатором желтой земле и о страшном ударе.

— Здорово тебя тогда...— похоже, Косухин подумал о том же.— Вот притча! Идти-то сможешь?

— Да... Только передохну немного. Давайте-ка сообразим... Идем мы уже около часа. Прошли версты четыре...

— Пять,— прикинул Степа.— Быстро шли...

— Насколько я помню карту, впереди вроде горная гряда. Невысокая...

— Этот Мо говорил про какое-то ущелье,— кивнул Косухин, вспоминая слова генерала.— Только эта дорога... Ведь мины кругом!

— Придется рискнуть,— пожал плечами Арцнулов,— не ждать же, когда нас нагонят...

— Это точно! Если б не мины, я б прямо сейчас свернул в степь. Там, глядишь, и встретили б кого подходящего...

— Местный пролетариат,— в тон продолжил капитан, чувствуя, что голову начинает отпускать. Сразу появились силы для обычной иронии.

— Или трудовое крестьянство,— невозмутимо парировал Степа.— Собрали бы, чердынь-калуга, отряд, врезали б по этим белякам, а потом пошли Наташу выручать...

Капитан не ответил и лишь покачал головой. Красный командир Косухин явно не собирался погибать среди этих холмов. Во всяком случае для человека, которому осталось жить едва ли более часа, он рассуждал довольно оптимистично.

— Пошли! — вздохнул Арцеулов, удовлетворенно чувствуя, как боль исчезла без следа, оставив лишь едва заметную слабость.— А то и вправду догонят...

Теперь они вновь шли рядом, плечом к плечу. Шли быстро — предрассветный холод заставлял двигаться изо всех сил. Разговаривать не тянуло, все было и так ясно.

Арцеулов внезапно подумал, что в очередной раз ошибся, причем нелепо и глупо. Он был готов — или почти готов — погибнуть, не дотянув даже до 10 февраля — собственного двадцатипятилетия,— но эта странная и жуткая прогулка по ночной пустыне показалась унизительной. Да, он ошибся. Там, на полигоне, надо было просто послать косоглазого окопным трехэтажным и встретить залп как полагается офицеру русской армии — грудью. А теперь он должен бежать, как загнанный заяц, прислушиваясь к топоту копыт за спиной и ожидая пули в затылок. И все это ради удовольствия пожить пару лишних часов в обществе краснопузого Косухина...

Капитан взглянул на мрачного сосредоточенного Степу, уверенно мерявшего шагами узкую тропу, и в душе колыхнулась привычная злость:

«Жизнелюб! Этот смерти ждать не будет!»

Арцеулов отвернулся. Внезапно вспомнился жуткий эпизод из читанного в детстве романа о шуанах Вандеи. Благородные бойцы с гидрой революции связывали пленным федератам руки, надевали на шею горящий фонарь и пускали в темноту, чтобы потренироваться в стрельбе. Приблизительно то же, но на этот раз уже не в книге, а на глазах у капитана, проделывали марковцы во время осенних боев 18-го на Кубани. Правда, обходились без фонаря и в основном не стреляли, а рубили с наскока. Арцеулова передернуло — сходство было разительным, только что руки им оставили свободными. Ростислав вновь взглянул на Степу, но красный командир по-прежнему сосредоточенно шагал по тропинке, не подозревая о мрачных мыслях капитана.

«Жизнелюб!» — вново подумал Арцеулов, но на этот раз с определенной долей зависти.

Степа действительно не подозревал о том, что заботило капитана, а если б ему довелось узнать об этом, весьма бы удивился. Он и вправду был оптимистом. К этому вынуждал характер, а главное — сам дух единственно верного учения товарища Маркса. Косухин давно уже понял, что его долг, как и долг всех его сверстников — лечь костьми в российскую — или какую иную, как придется,— землю, дабы из праха выросли будущие поколения, которым и доведется жить при коммунизме. А значит, смерть за дело мировой революции есть не только долг, но и своего рода обряд, в некотором роде — праздник.

Впрочем, это была теория — а на практике, которой тоже хватало, смерть уже не раз дышала в Степин затылок. Два раза его ставили к стенке, причем один раз к настоящей — кирпичной и очень сырой. Эту сырость, обжигающую спину, Степа запомнил крепко. И каждый раз, несмотря на отмеченное белым гадом Арцеуловым жизнелюбие, Косухин держался твердо и даже нагло. Он помнил слова комиссара Чапаевской Митьки Фурманова, с которым несколько раз сталкивался на Белой: «Доведется подыхать — подыхай агитационно.» В общем, Степа труса не праздновал. Но теперь, когда можно было либо без хлопот помереть прямо у кромки взлетного поля Челкеля или идти по неведомой тропе сквозь предрассветную мглу, Косухин не сомневался ни секунды, твердо зная, что помереть всенепременно успеет, а лишние пара часов жизни — это шанс, которым попросту нельзя пренебрегать. Короче, Косухин погибать не собирался, и под его черной мохнатой шапкой роились планы, один замысловатее другого. Пока же надо было идти — и Степа шел.

Светало. Восток белел, тьма отступала назад к оставленному ими Челкелю, промозглый холод был уже не столь заметен, а у самого горизонта разгоралась еле приметная красная полоса. Холмы, едва заметные ночью, теперь были видны во всех подробностях — одинаковые, с голыми, неприветливыми склонами, на которых лишь кое-где торчали высохшие клочья прошлогодней травы.

Когда они в очередной раз остановились перекурить, Арцеулов как бы ненароком взглянул на часы и слегка присвистнул.

— Половина восьмого! Полчаса у нас еще есть... Интересно, что там впереди?

Глазастый Степа всмотрелся и неопределенно пожал плечами:

— Гора... Или две... Надо бы поднажать, чердынь-калуга! А вдруг повезет? Эх, если б не мины!

— Здесь их, наверное, уже нет,— предположил Арцеулов, прикидывая пройденное расстояние.— Едва ли оборона полигона тянулась так далеко.

— Точно! Так что, ежели чего — сворачиваем за холмы — и ищи нас!

— Найдут! — поморщился Арцеулов.— Холмы невысокие. Пара конных патрулей — и баста! Нет, надо к горам. Генерал не зря говорил про ущелье...

— Ага, не зря! — хмыкнул Косухин.— Он тебе подскажет! Ладно, чего там! Увидим...

Солнце уже успело наполовину вынырнуть из-за горизонта, когда они добрались до подножия ближайшей горы. Невысокая горная цепь едва возвышалась над вершинами окрестных холмов. Склоны были покрыты сухим колючим кустарником, произраставшем между большими, изъеденными ветром, камнями.

Внезапно Степа остановился, упал на тропинку и приложил ухо к земле. Встав, он машинально отряхнул шинель и неохотно проговорил:

— Скачут... Версты за полторы. Рысью идут — не спешат...

— Быстрее! — скомандовал Арцеулов.— Вперед.

Тропа начала сворачивать влево, огибая пологий склон. Идти стало труднее — дорога шла наверх, вдобавок камни по пути встречались теперь заметно чаще. Арцеулов внезапно почувствовал, что боль вновь возвращается. Пришлось закусить губу, чтобы не дать вырваться невольному стону.

Косухин, казалось, занятый исключительно дорогой, внезапно что-то почувствовал и, остановившись, вопросительно взглянул на капитана. Тот отрицательно помотал головой — задерживавться было явно не ко времени. К счастью, боль отступила быстро — почти сразу, как они поднялись наверх и оказались у небольшого перекрестка.

— Так,— растерянно произнес Степа, оглядывая окрестности.— Ну, и куда теперь?

Арцеулов вытер проступивший на лбу пот — боль не прошла не даром.

— Тривиум,— пробормотал он.

— Чего? — вяло отреагировал Степа.

— Перекресток трех дорог,— пробормотал Ростислав.

Мудреное латинское словцо было употреблено всуе. Дело было и так ясное — тропинка раздваивалась. Одна дорога тянулась дальше, к подножию следующей горы, теряясь за склоном. Другая — резко сворачивала вправо и шла куда-то вниз.

— Если генерал говорил правду об ущелье, то это направо,— решил Ростислав.— Рискнем?

— Ущелье...— с сомнением заметил Косухин.— Эх, не верю я этой контре! Ладно, все одно, в степь не уйдешь — нагонят...

Он решительно кивнул и свернул направо, Ростислав поспешил за ним по тропе, которая шла вниз, делая резкие повороты. Внезапно отвесные склоны расступились, и открылось глубокое ущелье, тянущееся куда-то вдаль, к югу. Степа на миг задержался, окидывая взором увиденное. Затем неодобрительно бросил:

— Попались, чердынь-калуга! Не скроешься.

Тут он оказался прав. Тропа шла между двух склонов, становившихся чем дальше, тем отвеснее. Скрыться было действительно негде,— даже если бы удалось подняться выше, беглецов легко было заметить и снять первыми же выстрелами. Арцеулов молчал, но взгляд его не отрывался от склонов — капитан искал выход.

— Генерал говорил о том, что нам должен помочь Бог. Нет, не так... Мо сказал: «Если вы верите в Бога Христа или в других богов, то они помогут вам...» Если мы верим... Что он имел в виду?

— Гляди! — внезапно крикнул Степа, останавливаясь и указывая куда-то вправо, на узкую тропу, ответвлявшуюся от основной дороги. Она уходила вверх по склону, петляя между острых камней причудливой формы.

— Снова тривиум,— негромко, самому себе, проговорил Арцеулов.— Если мы верим в Бога...

— Ты чего? — не понял Косухин.— Погляди — какая-то дыра! Пещера вроде...

— Это не пещера,— всмотревшись, покачал головой Ростислав.

Действительно то, что они видели, не было похоже на обычную пещеру. Тропинка, забравшись сажен на сто вверх по склону, пропадала у ровного четырехугольного отверстия, высеченного в скале. Снизу было трудно разглядеть подробности, но капитан все же заметил четко обозначенный порог и что-то похожее на грубо выбитое изображение над входом.

— Храм! — вдруг осенило его.— Если мы верим в Бога Христа или других богов...

— Да причем здесь...— возмутился Степа и осекся.— А ведь верно... Выходит, не зря говорил... Ну, чего, рискнем, твое благородие?..

Арцеулов прислушался. Где-то сзади, возле невидимого за поворотом тропы входа в ущелье, послышался стук копыт. Рассуждать было некогда.

— Наверх! — решил он.— В любом случае — есть шанс отсидеться.

Степа не спорил. Встречать врагов на верхнем краю почти отвесной тропы ему нравилось больше, чем бежать от них по ущелью. К тому же, убежать удалось бы совсем недалеко.

Арцеулов взбирался первым. Тропа стала почти отвесной. Приходилось время от времени цепляться руками за камни, и капитан боялся, что новый приступ боли заставит его остановиться. Но боль исчезла, в голове стало чисто и ясно, и даже сил, казалось, прибавилось. Ростислав поднимался быстро, опередив чертыхавшегося Степу на добрый десяток сажен. У Косухина дело не ладилось — пару раз камни вырывались из-под ног, да и вообще, лазить по горам он не умел и не любил.

Тропа, свернув вправо, внезапно кончилась, выведя на небольшую ровную площадку. Арцеулов с удовольствием остановился, переводя дух, затем поглядел вниз.

Оставленное ими ущелье было пустым и безлюдным, но откуда-то слева, где находился первый перекресток, слышались голоса и негромкое лошадиное ржание. Капитан поглядел направо — ущелье тянулось дальше версты на три, но затем резко обрывалось, упираясь в отвесный склон. Выходит, впереди тупик.

На площадку вылез недовольный и слегка запыхавшийся Степан. Он отряхнул с рук сухую холодную пыль и тоже поглядел вниз. Слева послышался стук копыт.

— Присядь! — скомандовал Арцеулов, но Степа и сам сообразил, опускаясь на корточки. И вовремя — в ущелье въезжал патруль. Их было пятеро, в уже хорошо знакомых шинелях с меховыми воротниками. За плечами у всадников болтались короткие кавалерийские карабины.

— Эх, заметят! — прошептал Степа.— Приметная тропа!

— Впереди тупик,— заметил капитан, кивая направо. Степа поглядел туда, где ущелье упиралось в гору, и вздохнул.

— Винтарь бы... Я бы тут роту задержал!

Действительно, позиция была превосходной, но с голыми руками оборонять ее все же затруднительно.

— Пошли-ка в пещеру! — подумав, рассудил Косухин.— Чего тут глаза мозолить?

Арцеулов, согласно кивнув, повернулся к черному провалу.

Они не ошиблись. Когда-то тут находился храм. Четырехугольник входа был аккуратно врезан в скалу. Неизвестные строители даже обозначили по бокам что-то похожее на две массивные колонны, на которых когда-то были выбиты надписи. Над входом, как заметил Ростислав еще с тропы, находилось изображение всадника, протягивавшего к небу правую руку. Правда, и надписи, и всадник — все было разбито до неузнаваемости. Чьи-то руки позаботились о том, чтобы редкие гости не могли догадаться, каким богам поклонялись в этом пустынном месте.

— Вроде Егория,— неуверенно заметил Степа, вглядываясь в разбитое изображение.— Только копья чего-то нет...

— Непохоже,— покачал головой капитан.— Да и откуда тут быть христианскому храму? Это же Китай!

— А кто его знает? — не согласился Косухин.— Слыхал я, что и здесь христиане имеются...

Он еще раз взглянул на всадника и стал подниматься по ступенькам. Их было семь, причем верхняя оказалась почти полностью разбита, а сквозь остальные прошли глубокие трещины. Секунда — и Степа скрылся в темном проходе. Арцеулов последовал за ним, но перед этим не удержался и вновь посмотрел вниз. То, что он заметил, ему совершенно не понравилось — патруль остановился, и солдаты, о чем-то споря, указывали на идущую вверх тропу.

Ростислав ждал темноты, но внутри было светлее, чем могло показаться. Конечно, ни одного окна в небольшом помещении, высеченном в скале, не было, но утренний свет, попадавший через входное отверстие, позволял увидеть все подробности.

Итак, храм был невелик. Он оказался почти квадратным, с неожиданно высокими сводами. Стены когда-то покрывали глубоко врезанные надписи, но и здесь все было разбито и уничтожено. Справа находилась горизонтальная ниша, когда-то закрывавшаяся плитой, но теперь вскрытая и пустая. Такая же ниша, только вертикальная, напоминающая дверь, была прямо перед входом, там где у христианских церквей находится алтарь. Возле этой ниши угадывались остатки каких-то изображений, но здесь руки разрушителей поработали особенно тщательно.

«На церковь не похоже,— мелькнуло в голове у капитана.— Да и на мечеть тоже... Если бы мечеть, изображений не было. Может, буддисты? Но тогда в алтарной части должен стоять Будда. Разве что с нишей понятно — кто-то тут явно лежал...»

Он хотел поделиться своими соображениями с Косухиным, но тот внезапно замер, а затем осторожно дернул капитана за рукав, кивая в угол. Арцеулов поглядел и вздрогнул — оказывается, они были в храме не одни.

Человек сидел в углу на корточках, расположившись на чем-то, напоминающем то ли вытертый ковер, то ли старый халат. Он сидел неподвижно, лишь по легкому движению склоненной головы можно было догадаться, что это живой человек, а не каменная скульптура. На плечи была наброшена то ли шуба странного покроя, то ли опять-таки халат, голову венчала темная остроконечная шапка. По всему чувствовалось, что человек очень стар.

Степа, кашлянув, решительно произнес: «Здрасьте...». Человек в остроконечной шапке кивнул но не поднял головы.

Внезапно сзади послышались резкие гортанные голоса — патрульные взбирались по тропинке.

— Эх ты! — прошептал Степа.— Ну чего делать-то, чердынь-калуга? Хоть бы наган был!

— Придется выйти,— решил Арцеулов.— Останемся — старика могут прикончить вместе с нами...

Степа затравленно оглянулся. Выходить под пули не хотелось, но он понимал,— беляк абсолютно прав. Подставлять под пули странного монаха не следовало.

— Выходит, погуляли! — вздохнул Степа.— Нет. Отгуляли...— поправился он.

Возразить было нечего.

Арцеулов еще раз окинул взглядом храм, надеясь на чудо, но выхода не было... «Если вы верите в Бога Христа или в других богов...» Ростислав грустно усмехнулся.

Степа не думал о столь высоких материях. Он лихорадочно осматривался, соображая, что предпринять. Могильную нишу он приметил сразу, прикинув, что можно там спрятаться, подождать, покуда преследователи войдут — а там уж как повезет. Вероятно, он так бы и поступил, но рисковать чужой жизнью не хотелось. Конечно, смертей на своем недолгом веку Косухин повидал немало, даже с избытком, но в этой чужой стране он вдруг понял, что происходящее — это и его личное дело. В том, что его, Степана Косухина, комиссара Челкеля и уполномоченного Сиббюро, пристрелят при попытке к бегству, странный старик в остроконечной шапке не виноват.

Косухин вздохнул и повернулся к выходу, как вдруг откуда-то сзади послышался негромкий голос. Степа оглянулся — старик смотрел прямо на них и что-то говорил. Затем он поднял тонкую худую руку и сделал какой-то знак, словно приглашая остаться.

— Пора нам, дедушка! — вздохнул Косухин.— Так что извиняемся за беспокойство.

— Да,— кивнул Арцеулов.— Извините, что помешали.

Старик покачал головой, а затем вновь взмахнул рукой, на этот раз резко и повелительно. Сомневаться не приходилось — он подзывал их поближе. Ростислав и Косухин неуверенно переглянулись.

«Может, у них тут убежище?» — подумалось капитану.

У входа уже слышались голоса. Капитан, решив, что выходить все равно поздно, потянул Степу за рукав шинели. Старик кивнул, и они присели рядом с ним. Почти тут же в храме стало темнее — двое солдат, держа карабины на изготовку, вошли внутрь.

Беглецы замерли, стараясь не дышать. Старик оставался абсолютно спокойным, казалось, потеряв всякий интерес к происходящему. На тонких серых губах его проступила улыбка.

Между тем солдаты, бегло осмотревшись, нерешительно стояли посреди храма, негромко переговариваясь. Затем один из них подошел ко входу и что-то крикнул. Снизу донесся ответный крик.

«Неужели не заметили? — поразился Арцеулов.— Нет, тут что-то не так...»

Очевидно, повинуясь приказу, солдаты вновь стали осматривать храм. Один из них заглянул в боковую нишу, и даже ткнул в нее для верности прикладом. Другой остановился в полушаге от застывшего Косухина. Секунду постояв, он крикнул, оглянувшись на своего товарища, затем пожал плечами и шагнул к выходу. Тот еще минуту постоял, затем тоже пожал плечами и стал спускаться. Шум шагов замер вдали, затем послышались голоса — солдаты о чем-то спорили,— и вновь все стихло.

— Фу,— выдохнул Степа.— Слепые они, что ли? Вообще-то хорошо, что слепые.

Послышался негромкий смех — смеялся старик. Степа и Арцеулов внезапно сообразили, что он понимает по-русски.

— Дедушка,— негромко, все еще боясь говорить в полный голос, начал Косухин.— Ты эта... чего? То есть, кто?

Старик что-то сказал, но слова были совершенно непонятны.

— На каком это он? — переспросил Степа на всякий случай.— На китайском?

— Я не знаю китайского,— усмехнулся Арцеулов.— Да и на китайца он не похож...

Действительно, лицо старика ничуть не походило на раскосые физиономии солдат генерала Мо. Оно было необычным. Годы наложили свой след — на лбу и под глазами легли глубокие морщины, непогода и солнце покрыли лицо темным, коричневым загаром, но было заметно, что в молодости этот человек был красив.

«Нет, не русский, конечно,— подумал Арцеулов.— Может, таджик? Или перо?»

Воображение Степы не шло дальше татарина, но на татарина этот челвек совсем не походил.

— Мы не понимаем, дедушка,— заметил Степа, выслушав новую фразу, обращенную, несомненно, к ним.

тарик взглянул на него, как показалось, с явным сочувствием, словно на больного, затем вздохнул и достал откуда-то из-под одежды большую круглую чашу. Холодно блеснул металл — чаша была серебряной, по бокам и днищу тянулись изображения двух драконов с перепончатыми крыльями. Затем откуда-то появился небольшой глиняный сосуд, напоминающий обыкновенный кухонный горшок, но с длинным горлом.

— Чего это он? — поинтересовался Степа.

Арцеулов промолчал, соображая, где он мог видеть подобное изображение. Дракон походил на рисунки на китайских вазах, но все же был каким-то другим.

Между тем старик, открыв сосуд, налил в чашу, как казалось, обыкновенную воду — совершенно прозрачную и чистую. Степа, облизнув пересохшие губы, подумал, что и в самом деле хлебнул бы глоток-другой, но вдруг замер. Ему показалось, что драконы на стенках чаши зашевелились. Косухин хотел протереть глаза, но сообразил, что драконы, конечно, и не думали двигаться — на то они и серебряные. Двигалась вода. Она начала медленно, но затем все быстрее кружиться, словно в чаше образовался маленький, но сильный водоворот. Затем прямо со дна прыгнул пузырек, другой... Через минуту вода в чаше кипела.

Арцеулов покачал головой, подумав, что хорошо бы позвать Семена Богораза. Самому Ростиславу с его юнкерским училищем понять подобные вещи было явно не по плечу.

Вода кипела пару минут, затем ее цвет стал меняться. Из прозрачной она постепенно стала розовой, потом красной, а еще через минуту — бурой. Кипение продолжалось, пузыри яростно лопались, и Степа вдруг сообразил, что старик держит серебряную чашу в руке. Сам бы он на подобное едва ли решился.

Старик, казалось, понял его мысли, вновь сочувственно улыбнулся и осторожно поставил чашу на каменный пол. Кипение тут же прекратилось, и вода начала медленно светлеть. Через пару минут она вновь стала чистой и прозрачной. Старик удовлетворенно кивнул, поднес чашу к губам и, не торопясь, отхлебнул. Затем худая, покрытая вечным загаром рука протянула ее Степе. Тот осторожно подхватил тяжелую серебряную вещь и вновь удивился — чаша была абсолютно холодной. Старик взглянул на него и что-то проговорил.

— Пить, что ли? — понял Косухин.— Так ведь... Да ладно!

Он решился и сделал глоток. Обыкновенная вода, вкусная и свежая, словно только из колодца, причем совершенно холодная.

Осмелев, Косухин сделал еще один глоток, затем протянул чашу Арцеулову. Тот выпил, не задумываясь, и вернул чашу хозяину.

— А ничего! — заметил Степа.— Хотя по здешнему холоду, я бы лучше спирту...

— Сейчас согреешься, воин...

Степа замер — это сказал старик. Сказал, как и раньше, на своем незнакомом языке, но теперь Косухин понимал каждое слово. По разом застывшему лицу Арцеулова стало ясно, что он тоже понял сказанное.

— Сейчас согреешься,— повторил старик.— Это сома дэви.

Степе действительно стало жарко, но не от воды, а от всего происходящего. Между тем, Арцеулов вновь пытался вспомнить — слово «сома» показалось знакомым.

— Я думал, мы поймем друг друга и без этого,— продолжал старик.— Но вы были слишком невнимательны...

— Так ведь...— начал Степа, но старик перебил его:

— Знаю. Те, что искали вашей смерти, были тоже невнимательны. Вы разучились смотреть и слушать. Это, наверное, плохо...

По бледным губам вновь скользнула улыбка.

Несколько секунд все молчали. Наконец, Арцеулов решился:

— Кто вы?

Он хотел добавить «сударь», но сообразил — это обращение никак не к месту. Впрочем, называть незнакомца «дедушкой» по примеру бесцеремонного Степы он тоже не решился.

— Я тот, кто послан встретить вас,— чуть помолчав, ответил старик.— Думал, вы догадались... Вы спешите, воины, и не успеваете даже подумать...

— Да чего тут думать!..— решительно отреагировал Степа, но продолжать не стал.

— Подумайте,— вновь улыбнулся старик, но на этот раз его улыбка была печальной.

Степе как-то не думалось. На представителя китайской секции Коминтерна старик никак не походил, а больше встречать в этой далекой стране красного командира Косухина было, пожалуй, некому.

Арцеулов тоже не стал размышлять. Невеселая улыбка старика подсказала ответ:

— То есть... Нам что — конец?

— Я пришел встретить вас. Ваш путь закончен. Вы прошли его до последнего шага...

— Как это? — не сообразил Косухин, но вдруг понял и испуганно замолчал.

— Вас сторожат у тропы. Скоро они поднимутся наверх, и на этот раз будут более внимательны...

— И что? — тихо поинтересовался Степа.— Ничего сделать нельзя? Ну, спрятаться там?

— Вам незачем прятаться. Вы уже пришли...

Арцеулов молчал. Спрашивать было не о чем — он все понял. Много раз капитану представлялось, как э т о случится, но подобного он не ожидал. Впрочем, Ростислав подумал, что, наверное, никто не представляет, как произойдет такая встреча...

— А... вы всех так встречаете? — любопытство не оставляло Косухина даже в этой ситуации.

— Не всех...

Издалека, со стороны дороги, сухо прогремел выстрел. «Сигнал подают,» — автоматически отметило сознание Арцеулова. То, что еще несколько минут назад воспринималось как чуть ли не самое важное в жизни, теперь стало далеким и неинтересным.

Степа между тем напряженно размышлял. Непробиваемый атеизм все же не отучил его сверяться с реальностью. Пещера, странный старик — все это было вполне реально, как и смерть, поджидавшая совсем рядом. Но все же Степа чувствовал — главное еще не сказано. Старик явно что-то не договаривает.

— Вот что, товарищ,— на этот раз «дедушка» стал «товарищем».— Вы бы это... досказали. Чтобы все сразу... А то непонятно что-то...

— Что вам непонятно, Степан? — поинтересовался старик.

На свое имя Косухин не реагировал. Мало ли откуда здесь могут знать комиссара Челкеля?

— Все непонятно. Если нам и вправду крышка, так обычно и без таких... встречающих... обходится. Видел уж, знаю...

— Хорошо, объясню,— старик вздохнул, но без всякого раздражения, словно разговаривал с ребенком.— Вы прошли путь до конца. Но это был не ваш путь, Степан, и не ваш, Ростислав. Вы сбились с дороги, хотя и не по своей воле.

— Ага! — напрягся Степа.— Это, значит, мы сюда по ошибке попали?

— Не по ошибке. Это не так легко объяснить. Представьте, вы плывете по реке. Внезапно начинается буря, вас уносит в море, и вы попадаете совсем не туда, куда рассчитывали...

— Значит, мы не должны были заниматься «Мономахом»? — вмешался Арцеулов. Почему-то он понял, что старик знает и об этом.

— А вы подумайте! — старик уже не улыбался, его небольшие серые глаза смотрели по-молодому остро и решительно! — Собирались ли вы еще месяц назад сокрушать покой небес? Приходило ли вам в голову, что такое возможно? Да и возможно ли это вообще?

— Стоп,— мотнул головой Косухин.— Значит, по порядку. Ясное дело, не собирались. Но то что возможно — это уж, извините. Сами видели...

— Вы видели много невозможного. Точнее, смотрели, но видели ли — не знаю. Наверно, вы меня не поймете. Просто поверьте — то, что случилось — это и была буря, сбившая вас с пути. Ваши пути закончились не так, как должны были. И меня послали вас встречать. Могу лишь сказать — не бойтесь. Все страшное уже позади.

Этого говорить, вероятно, не следовало. Даже Арцеулов, несмотря на овладевшую им апатию, почувствовал нечто вроде обиды. Степа же буквально вскипел.

— Вот чего, батя! — новое обращение соответствовало тону.— За политбеседу спасибо, но я лучше пойду наружу. Глядишь, перед смертью прихвачу с собой другого-третьего! Наслушался я этой поповщины!

Старик покачал головой:

— Вам уже ничего не сделать, Степан. Вам незачем даже ждать пулю. Вот...

Он легко взмахнул рукой. И в то же мгновение вокруг что-то начало меняться. Стало теплее, повеяло весенним ветром, откуда-то донесся легкий запах цветущего сада. Внезапно каменная ниша за спиной у старика засветилась легким, еле заметным светом. Камень, в котором она была вырублена, стал светлеть, исчезать, превращаясь в золотистый туман, закрывавший проход.

— Дверь открыта,— бесстрастно произнес старик.— Входите! Отбросьте сомнения. Многие жаждут, но не многие удостаиваются этого. Вы заслужили — входите!

Арцеулов вспомнил, что уже видел это сквозь серебряный перстень, сквозь льющийся из ночной темноты лунный свет. Светящаяся дверь в темной пещере. Только тогда — в видении — он стоял у прохода. И рядом был кто-то, кого он тогда не узнал.

— Нет! — это отрубил Степа.— Спасибо, батя, но я уж здесь останусь.

Старик махнул ладонью, и все исчезло. Вместо золотистого тумана вновь проступил грубый камень. Повеяло привычным зимним морозом.

— Чего же вы хотите? — в голосе старика чувствовалось удивление.

— Понять,— ответил Арцеулов.— Вы говорили о пути, который мы должны были пройти. Что вы имели в виду?

— Не жалейте о нем. Он был не лучше и не хуже, чем у тысяч ваших сверстников. Он никогда не привел бы вас к этой двери.

— Это как? — вмешался Косухин.— Все мы, прошу прощения, там будем.

— Не все. Большинству придется много раз проходить путь, прежде чем они заслужат право войти сюда.

Косухин был сбит с толку. Отреагировал капитан:

— И все-таки. Вы говорили о том, что нам было суждено...

— Хорошо. Вы хотите знать об этом? Что ж, сейчас вы вспомните то, что должно было произойти. Вспоминайте!

«Это как?» — подумал недоверчивый Степа, но тут же перед его глазами ясно встала картина — он, вместе с другими, провожает на хорошо знакомом черемховском вокзале отряд повстанцев, направляющийся в восставший Иркутск. Косухин стал вспоминать, кого же отправили на помощь к товарищу Чудову, и вдруг сообразил — тогда, в начала января, в Иркутск уезжал он сам, Косухин. Он удивился, но тут увидел другую картину — он входит в Иркутск, но не в памятный ему, зимний, а в теплый, весенний, и под его латаными сапогами хлюпают мартовские лужи.

А затем он увидел себя в эшелоне, мчащемся через тайгу. Мелькнул перед глазами силуэт Казанского вокзала, а потом он вспомнил себя, но уже немного другого, в новенькой командирской форме, стоящим впереди шеренги таких же молодых командиров, и товарищ Троцкий, пламенный Лев Революции, вручает ему орден, но не тот, сданный в особый отдел Сиббюро, а новенький, и на его рукаве краснеет широкая нашивка.

А дальше воспоминания — ясные и четкие, словно все это действительно происходило,— нахлынули разом. Косухин увидел себя в густой толпе, запрудившей Главную площадь Столицы. Стояла ночь, горели костры, и на душе было горько и тревожно. Он успел заметить у себя в руках большой венок из еловых веток с черно-красными лентами, на которых было что-то написано свежей серебрянкой.

Затем перед глазами поплыли совершенно незнакомые картины — далекий край — но не Сибирь, а что-то совсем другое. Тысячи людей с тачками и лопатами запрудили гигантскую долину, а вдали — контуры чего-то огромного, что-то сооружается здесь. Он, Косухин, в странной, явно буржуйского вида, шляпе, что-то объясняет небольшой толпе внимательно слушающих людей. Он слышит свою собственную фразу о каком-то пятилетнем плане, который они должны выполнить почему-то всенепременно в три года, и о товарище Сталине, которому он должен послать телеграмму.

Степа не успел даже удивиться, а воспоминания унесли его дальше. Он увидел молодую девшку в красном платке и с тетрадью под мышкой, а затем сообразил, что зовут ее Валентина, и он обвенчался с нею,— то есть не обвенчался, а «расписался» — как раз на пролетарский праздник Первого Мая. Затем — он держал в руках маленького пацаненка, который был похож на него самого, а пацаненка звали Николаем в честь пропавшего без вести на Германской брата-летчика. А воспоминания мчались дальше. Неведомый край и огромная стройка сменились тихим кабинетом с зашторенными окнами. Перед Степаном на большом красном ковре менялись люди с бледными перепуганными лицами, и Степа вдруг понял, что эти люди боятся его, бывшего красного командира, и эта мысль показалась ему жуткой и одновременно приятной.

Потом он был в другом кабинете, и невысокий человек со скрюченной левой рукой курил трубку и что-то объяснял, а он, Косухин, согласно кивал, отвечая на все: «Так точно! Слушаюсь...». И это было не обидно, а тоже почему-то приятно.

Валентина, встречавшая его поздними вечерами, когда огромная машина доставляла его домой в сопровождении молчаливых парней с лазоревыми петлицами, теперь уже не носила нелепой красной косынки. На ее быстро повзрослевшем лице появились небольшие железные очки, совсем как у Семена Богораза, а Николай Косухин-младший, напротив, носил что-то похожее на красную косынку на худой мальчишеской шее. Впрочем, сына он видел редко, и все чаще машина доставляла его домой под утро.

А потом пришел страх. Он сочился повсюду — из стен кабинета, от портретов того, с дымящейся трубкой, плавал в глазах жены, вместе с которой он ночью, стараясь не шуметь, сжигал какие-то фотографии с дарственными надписями, чьи-то письма... Страх парализовал все чувства, и Степа вдруг понял, что так страшно ему никогда не было ни на фронте, ни даже в заброшенной церкви, когда когтистая лапа рвала доски пола.

И наконец, случилось то, о чем вещал страх. Молодые крепкие ребята с лазоревыми петлицами — уж не те ли, что сопровождали его каждый вечер,— крутили Косухину руки прямо в его огромном кабинете, а затем воспоминания затянуло красным — он лежал на грязном холодном полу, ощущая только одно — боль. Нечеловеческую боль в разбитом теле, боль в душе от того, что где-то рядом в такой же камере избивают его жену. В ушах прозвучали слова какого-то мордастого с лазоревыми петлицами, который говорил о невозможном — что Коля Косухин-младший отрекается от отца-изменника и просит того, с трубкой, чтобы он разрешил ему взять другую фамилию. А в конце была стенка. Такая, возле которой ему уже приходилось стоять. Но теперь он не стоял, а лежал. Последнее, что он он видел, были не вспышки выстрелов, несущих, наконец, покой, а мелькание кованых прикладов, которые раз за разом опускались на его голову, пока, наконец, не пришла спасительная тьма...

Косухин сцепил зубы, глядя невидящими глазами на спокойное лицо старика, на разбитый рельеф над алтарной нишей. Он вдруг сообразил, что когда-то это было изображение огромной птицы с распростертыми крыльями...

— Будьте вы прокляты!..— слова вырвались сами собой, и Степа закрыл глаза. Возле губ оказалась чаша с водой — или «Сомой», как называл ее старик — и от первого же глотка стало легче...

Ростислав с удивлением поглядел на замершего, закусившего губу Степу. Такого Косухина он еще не видел. А между тем Ростислава тянуло немедленно поделиться — хотя бы с этим краснопузым — тем, что довелось увидеть — или вспомнить — самому.

Вначале капитан тоже увидел вокзал, но не черемховский, а нижнеудинский. Он стоял неподалеку от станции вместе с группой офицеров рядом с суровым и решительным Любшиным. Полковник держал в руке карту и что-то объяснял, показывая на зеленые пятна бесконечной тайги, тянущейся до самой монгольской границы.

Потом он шел, отстреливался, снова шел, читал отходную над телами лежащих в глубоком снегу товарищей. Снова шел — и наконец увидел яркое, весеннее солнце. Он был на борту огромного парохода, уносившего его по водам спокойного зеленого моря куда-то в даль, на душе было печально и одновременно спокойно.

Затем был огромный город — Арцеулов почему-то сразу понял, что это Париж, хотя ни разу там не бывал. Он стоял в типографии, вычитывая верстку газеты. Мелькнула маленькая комната с окнами на глухую кирпичную стену, затем собрание его товарищей — здесь был Любшин и многие другие, которых он сразу узнал. На стене висел портрет государя с черной лентой, и полковник читал обращение генерала Кутепова, который возглавлял какой-то РОВС.

Затем снова потянулись дни в типографии, но с каждым разом добираться туда становилось все труднее. В руках у Ростислава появилась тяжелая трость, на которую приходилось опираться. Собрания офицеров становились все реже, а потом он увидел себя на старинном кладбище возле свежей могилы. На рукаве была траурная повязка, он говорил речь, а вокруг стояли его товарищи в старых мундирах со странно глядевшимися здесь сверкающими крестами.

И вдруг Ростислав ощутил давно забытое чувство — ненависть. Он ненавидел — но не комиссаров, оставшихся где-то далеко, а других — в темно-зеленых касках, которые шли по улицам Парижа. Он услыхал незнакомое слово «боши», а затем воспоминания перенесли его в темный, освещенный керосиновой лампой подвал. Арцеулов стоял у деревянного стола, возле которого сгрудились молчаливые молодые люди в беретах, и он объяснял им устройство ручного пулемета. При этом Ростислав злился на свой корявый французский и на проклятую болезнь, которая не дает ему пойти с этими ребятами туда, в ночь, где идет война.

Потом были те же улицы и вновь — незнакомые солдаты, но уже в другой форме,— и к этим солдатам Арцеулов чувствовал явную симпатию. Ему вручали медаль. Вручал худой, огромного роста человек, все называли его «генерал», хотя он был не генералом, а, как помнил Ростислав, президентом этой страны.

И тут воспоминания сузились до размеров комнаты, но уже другой, чуть большей. За окнами зеленел лес. Арцеулов сидел в странном уродливом кресле, которое могло двигаться, зато не мог двигаться он сам. Правда, это почему-то не пугало. К нему заходили гости — и молодые, и старые, которых он помнил молодыми. На столе лежала книга, на титульном листе которой он мог прочитать свою фамилию. Но чаще всего он смотрел не в окно, не на стол, заваленный рукописями, а в большой странный ящик, на котором мелькали, сменяясь, сначало черно-белые, а затем и цветные картинки. Ростислав увидел «Мономах» — то есть, не «Мономах», а другой, похожий корабль,— прорывающийся сквозь тучи пара в безоблачное небо — и почему-то чувствовалась гордость, как будто и там, в несбывшейся жизни, он имел какое-то отношение к эфирным полетам. Затем на экране сменялись страшные картины горящих деревень со странными круглыми домиками, мелькали раскосые лица, объятые ужасом, и Арцеулов сердито хмурился.

А потом он вдруг поглядел на свои руки и поразился — это были руки мумии. Ростислав сообразил, что он очень стар...

...Бесконечные дни сливались в один, подступало пугающее безразличие, и вдруг, прорывая его, по цветному экрану замелькали новые кадры — огромные, невиданные боевые машины шли по улицам почти забытой им Столицы, и над башнями реяли его, Арцеулова, трехцветные флаги. И наконец он почуствовал слезы на своем худом, почти уже недвижимом лице — над огромным зданием, над гигантским куполом вместо проклятой красной тряпки поднимается русский флаг, который почему-то теперь называли «триколором»...

Значит, он победил! Они все победили — те, кто погиб еще в 17-м, кто шел в Ледяной поход, отстреливался на высоких обрывах Камы, замерзал на Иртыше и Оби... Они победили! Перед глазами мелькнул запруженный людьми аэровокзал, затем за огромным подернутым морозной дымкой иллюминатором проплыли непередаваемой белизны облака... И все кончилось. Кончилось, но осталось главное. Ростислав понял — не зря. Жаль, что он не увидит этого. Но он узнал — а это куда важнее.

Степа постепенно приходил в себя. Он не то что успокоился, просто увиденное было слишщком страшным, настолько непохожим на его мечты, что сознание отвергало, отбрасывало подобный исход. Косухин вспомнил светящуюся зололтым туманом дверь. Дверь — куда? В рай?

— Вы видели,— мягко произнес старик.— Надеюсь, вы теперь все поняли...

— Кажется, да...— кивнул Арцеулов. Степа по-прежнему молчал. Он-то как раз ничего почти и не понял. Ясно одно — впереди что-то страшное. И не только для него и его близких. Что-то страшное случится с тысячами, может, с миллионами, что-то произойдет с тем делом, за которое они все воевали. Но что?

Косухин одернул себя. Почему, собственно, случится? Страшное уже началось, уже происходит. Венцлав, серые оборотни, 305-й Бессмертный, генерал Ирман, профессор Семирадский. Мало? Но ведь это видел он один, а таких, как он — тысячи и тысячи. И если сложить...

Да, уйти за эту дверь просто. Расхлебывать будут другие. Других будут забивать прикладами, бросать в огромные черные машины с зашторенными окнами...

И тут Степа вспомнил о Наташе. Конечно, он тут рассуждает, а девушку куда-то увезли, и помочь ей некому! Этот беляк, небось, уже крылышки примеряет...

— Ладно, батя,— решительно заявил он, вставая и отряхивая шинель.— За Ростислава говорить не буду, он, чай, не маленький. Только вот чего: говоришь, у нас какие-то заслуги имеются?

Старик кивнул.

— Ну тогда вот что...— Степа помолчал, собираясь с мыслями.— У меня еще тут дела имеются. Вы бы, эта, вывели меня отсюда, раз уж всяким фокусам обучены. Ну, а там уж как выйдет...

— Неужели у вас такие важные дела, Степан? Если вы сейчас уйдете, дверь может никогда не открыться.

— А чего я там не видел! — осмелел Косухин.— Райские яблочки, чердынь-калуга?

Старик покачал головой. Степа, почуяв слабину, стал жать дальше:

— И заодно, батя, раз уж ваша контора все знает, подскажи, где Наталья Берг. Она...

— Знаю,— кивнул старик.— Та, о которой ты беспокоишься, скоро попадет в монастырь Шекар-Гомп. Это далеко. Ты не дойдешь один, даже если я помогу.

— Почему один? — Арцеулов тоже встал.— Я с ним...

— Вам незачем идти, Ростислав! — удивился старик.— Вы уже сделали все, что могли...

— Пойду,— мотнул головой Арцеулов.— Помогите, если можете...

Наступило молчание. Внизу вновь треснул выстрел, раздался крик, а затем застучали копыта. Старик сидел неподвижно, беззвучно шевеля бледными губами. Наконец, он поднял глаза.

— Вы просите слишком о многом. Тот, кто послал меня встретить вас, строг. Все имеет свою цену...

— Что мы должны сделать? — подхватил капитан.

— Это вы поймете сами. Но это будет трудно. Куда труднее, чем запускать в небо творенья суетного ума. Ни я, ни тот, кто послал послал меня, не смогут помочь...

— Ладно! — перебил Косухин.— Это уж как выйдет. Так чего надо?

— Поймете сами,— повторил старик.— В этом и будет ваша задача — понять, а потом сделать...

— Непонятно что-то,— почесал затылок Степа.— Вы бы яснее...

— Я сказал то, что мне было велено...

— А, так вы, батя, подневольный? Тогда может, нам с вашим старшим поговорить?

— С кем? — старик посмотрел на Степу с удивлением, даже с испугом.— Кого вы имеете в виду, Степан?

— Старшего или главного — кто там у вас? — упрямо повторил Косухин.— Пусть он и объяснит. А то тянете, тянете...

— Вы понимаете, о чем просите?

— А то! Чего тут не понимать?

— Хорошо,— кивнул старик.— Я передам ваши слова. Вы странные люди — отказались от того, чего другие не могут добиться ни за золото, ни за кровь. Может, люди становятся другими? Идите, не бойтесь. Вас встретят и проводят...

Роситслав и Степа переглянулись, все еще не веря.

— Идите,— повторил старик.— Но не забывайте — вы в долгу. Прощайте...

... У самого порога Ростислав оглянулся — старик сидел неподвижно, глаза его были закрыты, и капитану внезапно показалось, что перед ним не человек, а каменная скульптура, покрытая пылью и мелкой каменной крошкой, веками падавшей со стен...

На площадку выбрались как можно осторожнее. Степа, пригнувшись, заглянул в ущелье.

— Стоят, гады! Трое. Карабины наготове, чердынь-калуга!

— Подождем,— отозвался капитан.— Вдруг старик правду сказал...

Шли минуты, но в ущелье все оставалось по-прежнему. Китайцы явно скучали, но уходить не собирались.

— Вот язва,— вздохнул Косухин.— Слушай, Ростислав, раз ты образованный, то давай, пока время есть, объясняй. Только без этого...

— Без мистики? — улыбнулся Арцеулов.— Попробую, если смогу. Тут, на Востоке, есть всякие секты. Говорят, они могут еще и не такое. Глаза отвести — это и всякий гипнотизер сумеет...

— А дверь? — нетерпеливо перебил Степа.

Ростислав пожал плечами. Косухин посмотрел на него недоверчиво, а затем уверенно заявил:

— Темнил он, в от что! Видал, как заерзал, когда я про главного сказал? Эх, дурят нас...

Ростислав хотел возразить, но тут вдали ударил выстрел, затем еще один. Послышались крики. Не сговариваясь, Степа и Арцеулов взглянули вниз. Китайцы уже не стояли — они мчались что есть духу, подстегивая лошадей к выходу из ущелья. А следом за ними, подымая тонкую белесую пыль, несся небольшой конный отряд — человек пятнадцать, впереди которых скакал на огромном белом коне всадник в красном халате. Поравнявшись с храмом, всадник на мгновенье задержался, привстал на стременах, и что-то крикнул, глядя наверх.

— Кажется, за нами,— заметил Арцеулов.— Ну чего, рискнем?

— По радио он их вызвал, что ли? — неодобрительно заметил Степа.— Придется рискнуть. Сектанты, говоришь...

Он вздохнул и первым начал спускаться вниз, в ущелье...

Глава 2

Командир Джор

Внизу их ждал весь отряд. Всадников было даже больше, чем казалось вначале — не менее двух десятков. Привычный глаз Арцеулова тут же отметил, что кони у отряда превосходные, ухоженные и сытые, а отлично подогнанная сбруя блестит начищенным серебром. А вот одежда явно подкачала — всадники были одеты по большей части в настоящую рвань — старые, потерявшие всякий вид шинели без погон, порванные во многих местах ватные халаты, или столь же ветхие полушубки. Под огромными лохматыми шапками весело скалились косоглазые физиономии, лица были небриты, некоторые, постарше, щеголяли большими черными бородами.

«Разбойники»,— констатировал Степа, естественно не вслух. Оружие, которым были увешаны пришельцы, не располагало к подобной откровенности.

Человек в красном халате — единственный, одетый не просто аккуратно, но даже богато,— тронул пятками бока своего белого жеребца и подъехал ближе. На сверкающем золотом поясе висела такая же, блестевшая золотом сабля, на голове чуть косо сидела соболья шапка, загорелую руку украшали перстни. Молодое лицо командира было спокойно, узкие глаза смотрели без удивления, словно всадник давно уже ждал этой встречи.

Степа хотел было сказать обычное «здрасьте», но передумал и четко, словно на параде, приложив руку к шапке, отчеканил:

— Красный командир Степан Косухин!

— Капитан Арцеулов! — Ростислав тоже решил не ударить лицом в грязь.

Всадник в красном приветственно взмахнул правой рукой, на запястье которой болталась богато украшенная камча — короткая нагайка. Он произнес несколько слов на гортанном непонятном языке и выжидательно поглядел на Косухина и его спутника.

— Эх, чердынь...— вздохнул Степа, в который раз чувствуя недостаток образования. Арцеулов подумал о том же и хотел обратиться к всаднику по-немецки, но услышал знакомый голос:

— Джор-баши приветствует вас, братья-вояки. Он спрашивает, не изменились ли ваши планы...

Арцеулов не то чтобы изумился — изумляться он как-то разучился, но все же увидеть чешского подпоручика здесь, у Такла-Макана, он не рассчитывал. Чех был все тот же — в зеленой шинели, легкой, не по сезону, фуражке с длинным козырьком. Лицо улыбалось, но глаза, как и прежде, казались холодными и какими-то тусклыми. В отличие от всех прочих, у него не было оружия, лишь у пояса болтался короткий нож.

— Наши планы не изменились,— ответил Арцеулов.— Нам надо в Шекар-Гомп... Здравствуйте, подпоручик!

Чех вновь улыбнулся и что-то сказал командиру. Тот кивнул и, обратившись к своим всадникам, прокричал несколько коротких резких фраз. В ответ те разом вскрикнули, подняв оружие — кто саблю, а кто карабин,— над головой.

— Джор-баши говорит, что вы смелые люди. Его батыры приветствуют вас. Садитесь на коней.

К ним подвели коней — серого для капитана и рыжего для Степы. Забираясь в седло, Арцеулов вдруг вспомнил, что не видел в отряде ни одной лошади без всадника. Впрочем, он мог их попросту не заметить. Косухин, не обучавшийся выездке в юнкерском училище, чувствовал себя еще более неуверенно. Но боялся он напрасно — то ли конь попался хороший, то ли у Степы был прирожденный талант. В седле сиделось крепко, и Косухин понял, что не упадет.

Джор-баши, пнув коня каблуком, крикнул, и отряд тронулся с места. Ехали почему-то не в сторону дороги, а обратно — в глухой тупик. Впрочем, спорить не приходилось.

— Командир велел передать, что до Шекар-Гомпа долгий путь,— чех скакал рядом с Арцеуловым, придерживая рвавшегося вперед норовистого коня.

— За день доедем?

Чех засмеялся:

— Джор-баши сказал, что не сможет довезти вас к самому монастырю, но там останется немного, и мы объясним, как добраться. Еще Джор сказал, что с радостью пошел бы с вами, но тот, кто приказывает ему, велел передать, что это ваш путь.

Арцеулов кивнул, хотя понял далеко не все. Он поглядел на чеха, автоматически отметив прекрасную посадку, отличавшую опытного кавалериста, и вдруг в голову пришла неожиданная мысль. Он придержал своего серого, чтобы поравняться со Степой.

Косухин ездить верхом не умел. Не то чтобы совершенно, но в красную кавалерию его бы определенно не взяли. Приходилось напрягать все силы, чтобы не очень отставать от остальных.

— Степан,— окликнул Арцеулов.— Как вы?

— Не хуже, чем у товарища Думенко,— бодро ответил Косухин, правда несколько сдавленным голосом.

Капитан не слыхал об отважном красном кавалеристе, но понял.

— Чеха видели? — спросил он, стараясь, чтобы его никто, кроме Степы не услыхал.

— Подпоручика? Ага. Навидался я таких еще н а Волге... А что, знакомый?

— Знакомый...

Итак, подпоручика видел не только он. Значит, галлюцинация тут ни при чем...

— Странный он,— заметил Степа,— лицо какое-то... И глаза...

Он не стал уточнять, что лицо чеха напоминало ему другое — генерала Ирмана.

Впрочем, у Косухина хватало проблем и без странного подопоручика.

— Слушай, Ростислав, а все-таки дверь...

— А что — дверь?

— А то...— Степа вздохнул. Он и сам не понимал, зачем заводит этот разговор. Наверное, ждал, что впавший в поповщину и мистику белый гад и интеллигент Арцеулов заведет шарманку про рай с адом. Тогда — из здорового смысла противоречия — Степа сумеет убедить в противоположном если не Арцеулова, то хотя бы самого себя.

— Не знаю,— чуть подумав, ответил капитан.— Может, это убежище. Вроде монастыря...

— Ага, убежище...— разочарованно протянул Степа.— А чего тогда ты не захотел войти? Пересидели бы...

— Береженого Бог бережет,— вполне искренне усмехнулся капитан. Делиться своими соображениями Ростислав не спешил.

— Бережет, значит...— Степа, насупившись, стал смотреть на дорогу. Он чувствовал — капитан темнит, и на душе становилось еще тревожнее. Многое довелось повидать Косухину за последние годы, еще больше — за несколько этих январских дней, но все более или менее вкладывалось в эластичные рамки материалистического учения. А вот дверь не вкладывалась. Не доведись Степе видеть своими глазами, как таяла серая скала, открывая светящийся золотистым туманом проход, он бы охотно поверил — отчего бы и нет? — в замаскированный подземный монастырь. Но Косухин все видел, а своим чувствам он привык доверять. И теперь на душе было смутно и тревожно. Светящаяся золотом дверь окончательно смутила стойкого большевика-ленинца Косухина.

Увидев, что Степа погрузился в раздумья, Арцеулов решил заняться единственно возможным видом деятельности — наблюдением. Его серый конь скакал ровно, казалось, не нуждаясь ни в узде, ни в понуканиях. Можно было не спеша, не привлекая излишнего внимания, осмотреться.

Отряд шел рысью. Всадники негромко переговаривались на непонятном языке, командир скакал впереди. Все, на первый взгляд, вполне естественно, если конечно не считать самого появления неожиданных спасителей. Однако Арцеулов чувствовал,— происходит нечто не совсем обычное.

Прежде всего, удивила дорога. Капитан хорошо помнил, что от входа до конца ущелья, то есть до высокой горы с крутыми склонами, было версты три. Ущелье никуда не вело, и он подумал, что отряд находился где-то поблизости и появился, следуя незримому приказу старика. Значит, скакать они могли не далее противоположного конца ущелья — в какое-нибудь тайное убежище, либо — к незаметной на расстоянии тропинке, идущей через гору. Но минуты шли за минутами, а гора не только не приближалась, а как будто даже удалялась. Оставалось уповать на оптический обман или мираж. В конце концов, Джор-баши знал, куда вести отряд. Все это так, но капитан хорошо помнил карту. Ущелье на ней вобще не обозначено, да и горы казались на крупномасштабной карте маленьким пятнышком, сразу же за ними начиналась бесплодная ширь Такла-Макана, но они ехали уже достаточно долго, а пустыни все не было.

Арцеулов был уже готов обвинить во всем нерадивых картографов, но хватало и прочих мелочей.

К примеру, пыль. Капитан хорошо запомнил, как пылили всадники, когда он увидел их с площадки возле храма. Он еще удивился, почему ярко-красный халат командира выглядит таким новым и чистым. Теперь же, когда дорога была под ногами, никакой пыли Ростислав не заметил, хотя дорога оставалась все той же.

И скакали они, признаться, как-то странно. Кони шли рысью ровно, не спотыкаясь, хотя на дороге, вернее, на обыкновенной тропе, было полно камней. Между тем, толчков капитан не чувствовал. Даже будь его конь — как и все прочие — привычен к подобным дорогам, все равно, они скакали как-то уж очень спокойно. На шее коня Ростислав не заметил ни капли пота, животное дышало спокойно, словно шло шагом, а не рысью.

Ростислав, всмотревшись, увидел, как копыта его коня ступают в пыль. Он заметил даже легкие — слишком легкие — следы, но так и не смог увидеть, чтобы копыто коснулось земли. Казалось, конские ноги проплывают в каком-то миллиметре от дороги и, если присмотреться, движутся медленнее, чем можно было ожидать.

Ростислав хотел поделиться своими сомнениями со Степой, но передумал. Краснопузый, похоже, всерьез задумался над тем, что довелось увидеть в пещере, почти не обращая внимание на происходящее. Еще одна странность — Ростислав видел, как неопытный Степа излишне рвет удила, но конь на это никак не реагирует. А таких коней капитан еще не встречал.

Можно было, конечно, спросить у чеха, но Ростислав понял, что не сможет правильно сформулировать вопрос. Поэтому он предпочел продолжить наблюдение.

Через полчаса он убедился, что не ошибается. Ущелье становилось шире, гора, закрывавшая выход, отступила вдаль и теперь едва виднелась на горизонте. Капитан, покачав головой, вспомнил слова старика о том, насколько они не внимательны. «Вы смотрели, но не видели...» Что ж, попытаемся увидеть...

Арцеулов почти отпустил поводья — конь, похоже, в них и не нуждался,— и сделал то, что никак не следовало делать всаднику, идущему рысью — прикрыл глаза. Ничего, казалось, не изменилось, конь рысил дальше, не уклоняясь ни влево, ни вправо, но Ростислав вдруг понял, что напоминает ему эта странная скачка. Теперь, когда он не видел ни дороги, ни ущелья, чувства подсказали — конь не скакал, он, скорее, плыл, но не в воде, а по чему-то более мягкому, поддатливому, обтекавшему со всех сторон...

Капитан открыл глаза — все стало по-прежнему, но теперь он верил своим ощущениям, а не тому, что перед глазами. Еще раз прикрыв глаза, он убедился — конь действительно плыл. Во всяком случае, его копыта не касались земли...

Открывая глаза, Арцеулов чуть задержал веки полуприкрытыми, и вдруг он понял, что сквозь них видит не ущелье и привычную дорогу, а нечто совсем другое. Перед глазами поплыло что-то огромное, светло-желтое, внезапно захватило дух, и капитану показалось, что он вновь оказался в кабине «Муромца».

Он открыл глаза — надоевшее ущелье продолжало неторопливо расширяться, гора, которая словно убегала от них, таяла на горизонте. Но Арцеулов уже не верил. Итак, открытыми глазами ничего не увидишь; ну что ж...

Он вновь прикрыл веки, но не полностью, оставляя узкую щелочку, как раз, чтобы можно было что-то увидеть. Вначале показалось, что он попросту ошибся. Но Ростислав попытался вновь, взглянул налево, направо — и уже не сомневался...

...Конские копыта действительно не касались земли. Арцеулов не ошибся — они не скакали, а плыли. Только не по воде — воды здесь не было и в помине. Они плыли по воздуху, и вокруг не было ничего, кроме светло-голубого зимнего неба.

Земля осталась далеко внизу. Вернее, не земля, а огромная серо-желтая пустыня, то ровная как стол, то горбившая гигинтскими барханами. Вспомнился рассказ Лебедева — Такла-Макан, сердце Азии, страшная, не проходимая ни зимой, ни летом пустыня, песчаный ад, по которому передвигаются трехсометровые барханы — и призраки...

Земля-пустыня была далеко, словно они вновь летели в «Муромце», но Арцеулову показалось, что, несмотря на медленные, неторопливые движения коней, они мчатся с гигантской, невероятной скоростью. И, самое невероятное,— если в этом видении могло быть что-то вероятное — капитану почудилось, что и он, и все окружающие, сами стали огромными, под стать небу и пустыне...

Тех, кто скакал рядом, капитан не смог разглядеть — все-таки через полуприкрытые веки наблюдать было затруднительно. Лишь на долю секунды показалось, что он увидел руку одного из всадников. Вернее, не руку — желтым цветом, в тон далеким пескам, светилась под солнцем твердая, высушенная ветром и временем кость...

Капитан, судорожно вцепившись в поводья, открыл глаза. Слава Богу, долина никуда не исчезла, они продолжали рысить по бесконечной дороге. Можно было перевести дух, перекреститься и уверенно сказать самому себе спасительное: «Померещилось...»

Часа через полтора скакавший впереди Джор-баши поднял правую руку. Отряд, следуя команде, придержал лошадей. Командир огляделся и шагом направил белого скакуна к подножию горы. Всадники стали спешиваться, кто-то побежал к ближайшим зарослям сухого кустарника за дровами, а кто-то снимал с седла кожаный бурдюк с водой. Намечался отдых — и чай.

Соскочив с коня и поводив его, как и полагалось, несколько минут, Арцеулов поразился, как мало устал. «Интересно, сколько мы проскакали?» — мелькнуло в голове. Кажется, они прорысили по ущелью верст двадцать. А если считать по тому, что мерещилось...

Степа, отпустив коня отдыхать, уселся прямо на землю, по-прежнему хмурый и задумчивый. Молча достав пачку, он выдал Арцеулову предпоследнюю папиросину, согнул «гармошкой» доставшуюся ему последнюю и так же молча стал пускать кольца дыма в бесстрастное небо.

Арцеулов, настроение которого несмотря ни на что почему-то заметно улучшилось, был готов в очередной раз доставить себе удовольствие и поязвить в адрес краснопузого, но вид у Степы казался слишком уж не распологающим. Поэтому капитан начал иначе:

— Все о двери думаете, Степан?

Косухин молча кивнул, хотя думал он в этот момент совсем о другом.

— Ну и как? — продолжал между тем Арцеулов.— Посоветовались с Марксом?

— Ага,— Степа хотел было ограничиться этим исчерпывающим ответом, но внезапно его охватила злость — и на себя, и на недобитого контрика, а еще больше на то, что Косухин не мог обозначить каким-либо внятным словом:

— Хочешь, Ростислав, порадую?

Капитан вопросительно поглядел на Степу.

— Не знаю, чего ты там увидел, а вот мне старик накрутил, будто большим начальником стану...

— Поздравляю!

— Слушай дальше, беляк...

И Степа, сам не понимая зачем, как мог, рассказал белому гаду Арцеулову все: и про орден, и про стройку, и про сухорукого с трубкой, и про приклады, падающие на его распростертое на полу тело...

— Вот так...— выдохнул он, и сразу же стало легче.— Ну чего, белая кость порадовался?

— Нет,— иногда Арцеулов умел отвечать столь же односложно.

— Врешь,— скривился Косухин.— Знаю вас, беляков...

— Плохо знаете...

Между тем галдящие воины Джор-баши уже возились возле горящего костерка, на котором грелся котелок с водой. Арцеулов вспомнил, что после всех неприятностей лишился не только оружия, но и кружки с котелком.

— А ты чего увидел? — поинтересовался Степа.— Небось, как наших к стенке ставишь? То-то гляжу, веселый.

Арцеулов хотел ответить резко, но, взглянув на Степу, несколько снизил тон:

— По-моему, господин Косухин, судя по вашим словам, с вами разобрались не наши, а как раз ваши. Революция — это свинья, которая жрет своих детей...

— Сам придумал?

— Нет, это не я. Это Камил Демулен, тот, что Бастилию штурмовал. Так что меня не вините. Поищите среди ваших, как их там — Венцлавов, что ли? Помнится, он уже хотел вас благословить. А видел я немного... Будто ухожу через тайгу, затем живу в Париже, потом воюю — но не с вами, ну а под конец сижу в кресле и смотрю...

Арцеулов не знал, как назвать странный ящик, по экрану которого бегали изображения, и неуверенно закончил: «Синема».

Он хотел добавить про русский флаг, который будут называть «триколором», но почему-то промолчал.

— Буржуй,— вздохнул Степа.— И жизнь у тебя будет буржуйская.

— Должна была быть,— уточнил Арцеулов.— Если верить тому, что нам старик нагадал. Должна — но уже не будет. И у вас будет как-то по-другому. Так что, может, все к лучшему.

— Не будет, думаешь?

— Неужели вы не поняли, Степан? — оживился Арцеулов,— это же... ну, помните,— тривиум? Перекресток трех дорог?

— Ну... А причем тут это?

— Там, в пещере, сошлись три наши дороги. Та, которая, должна быть — обыкновенная. Та, что у нас вышла на самом деле — из-за «Мономаха». И та, что началась теперь...

Внезапно Арцеулов смутился. Получилось как-то слишком поэтично, а в присутствии краснопузого Ростислав старался придерживаться военно-полевого лексикона. Но Степа явно заинтересовался:

— Погоди, Ростислав. А ты эта... не усложняешь? Ведь это все одно и тоже?

— Нет. Если бы не «Мономах», если бы нам обоим не приказали прибыть в Иркутск, то, наверное, все случилось бы так, как мы увидели. Вы бы не встретили брата, я бы ушел в Монголию, если б не замерз по дороге...

— Но почему три, а не две? — Степа напряженно размышлял, забыв, что давно уже уклонился от впитавшегося в кровь марксистского понимания действительности.— Ведь, то, что мы здесь — это ведь тоже из-за «Мономаха?»

— А вы подумайте, Степан! История с «Мономахом» кончилась тем, что попавших в плен капитана Арцеулова и краскома Косухина вывели в расход при попытке к бегству...

— Не-а,— уверенно заявил Степа.— Ты, интеллигент, не путай. Как это нас в расход вывели, когда мы живы?

— А почему? Вы, например, сможете объяснить вашему Чудову? Загнали нас с вами в пещеру, зашли с винтовками, обыскали... и не заметили? Так бывает?

Степа молчал. На фронте случалось всякое, но контрик прав — объясняться, если придется, будет затруднительно. Сам бы он в такую байку не поверил.

— Наша жизнь понадобилась,— заключил капитан.— Кому-то понадобилось, чтобы мы жили дальше. Вопреки логике...

— Да причем тут логика! Только вот кому мы оказались, чердынь-калуга, нужны? Тем, что за той дверью, что ли?

Арцеулов лишь пожал плечами.

— Дверь эта... Слушай, Ростислав, ну, а все-таки, чего там? Чего нам обещали?

— Вы же в детстве ходили в церковь,— непонятно — в шутку или всерьез ответил капитан.— Там такие вещи, как правило, объясняют.

— Ага! — взьярился Степа.— Объясняют! Рай там, да? Каждому по перу вставляют и эту... арфу в зубы? Слыхал, как же!

— Так в чем дело? Сия версия вас не устраивает?

— Нет! Ты, Ростислав, меня, как пролетария, видать, за дурика держишь!

— Я же предположил, что там попросту вход в монастырь,— примирительно заметил Ростислав, которому совсем не хотелось ссориться.

— Брось! — махнул рукою Степа.— Не монастырь там! Только в рай-ад я тоже не верю. Там что-то другое! Заглянуть бы... Только, сдается мне, обратного ходу оттуда нет...

Арцеулов не без удивления поглядел на расфилософствовавшегося пролетария. Сам он пришел к такому же выводу.

— О чем спорите, братья-вояки? — чех подошел незаметно и присел рядом, держа в руке дымящийся котелок,— Чай будете?

От предложения никто не отказался. Подпоручик вручил каждому по жестяной солдатской кружке, отчего оба почувствовали себя почти уютно. Правда, чай показался с первого взгляда каким-то подозрительным, но выбирать не приходилось. Степа храбро глотнул и тут же замер с открытым ртом.

— Аг-х-х...— Это чего, чай?

Арцеулов, подносивший кружку ко рту, на всякий случай решил подождать.

Чех рассмеялся, храбро хлебнув прямо из котелка:

— Смелее, братья-вояки. Это монгольский чай. Он зеленый, с солью, мукой и бараньим жиром.

Звучало не очень обнадеживающе, но в конце концов обе кружки были опустошены, а храбрый Степа попросил добавки. Пить, в общем-то было можно, хотя на чай это варево походило менее всего...

Вскоре прозвучал приказ, и конники стали собираться. Между тем Арцеулов, воспользовавшись тем, что задумавшийся Степа перестал обращать на него внимание, уже несколько раз пробовал посмотреть на все происходящее по-своему, через прищуренные веки. Но ничего не выходило. Лишь однажды показалось, что он видит вместо долины ровную степь — или пустыню,— а вдали возвышается огромная, странной формы скала. Капитан нагнулся и взял в руку несколько вывороченных грудок серой сухой земли. Земля наощупь была самой обыкновенной, но сжав ее в руке, Ростислав на миг почувствовал что-то иное — словно вместо твердых земляных комков он сжимает в ладони горсть просыпающегося сквозь пальцы холодного песка...

Перед тем, как тронуться с места, Арцеулов, не утерпев, посоветовал Степе разок поглядеть вокруг сквозь полуприкрытые веки. Косухин лишь покрутил головой, восприняв слова капитана, как результат контузии.

Отряд уже стоял наготове, ожидая команды, когда Джор-баши внезапно привстал на стременах, прислушиваясь к чему-то, что-то сказал ближайшим всадниками, а после подозвал к себе чеха. Они проговорили не дольше минуты, а затем подпоручик подъехал к Арцеулову:

— Джор-баши велел передать, что по дороге нас попытаются задержать. Если будет бой — держитесь сзади, ведь у вас нет оружия.

— Так дайте нам винтари, чердынь-калуга! — вмешался Степа.— Мы чего, стрелять не умеем?

— Командир Джор отвечает за вас. Не спеши, брат-вояк! Еще успеешь пострелять...

Джор-баши крикнул, взмахнул камчой, и отряд тронулся с места. Арцеулов, оказавшийся между чехом и Степой, устроился поудобнее в седле и прикрыл глаза.

...В глаза ударило что-то желтое, и Ростислав понял, что видит песчаный бархан. Он был совсем рядом, прямо под копытами коня, но они уже плыли по воздуху, и лишь изредка подковы касались песчаной вершины. Отряд поднялся выше, барханы — и этот, и соседний — стали уменьшаться, сливаясь с бесконечным желтым пространством. Капитану показалось, что чем выше отряд уходил в небо, тем больше становились всадники, словно вырастая на глазах.

...Его окликнул чех. Капитан, открыв глаза, убедился, что они едут все той же долиной, уходящей все дальше на юг. Гора, прежде закрывавшая путь, исчезла без следа.

— Не засни, брат-вояк! — повторил чех.— С коня упадешь!

Арцеулов кивнул и вдруг представил себе, как падает с коня, но не на близкую серую землю, а в голубой океан над мертвой желтой пустыней.

— А что, подпоручик? Долго падать?

Чех взглянул ему прямо в глаза, и Арцеулову на миг стало страшно от этого пристального немигающего взгляда.

— Ты же все понимаешь, брат-вояк,— чех говорил без улыбки, твердо и даже сурово.— Не сходи с коня, пока не скажет командир Джор...

Арцеулов и не думал спорить. Того, что он увидел и узнал, было вполне достаточно для первого раза.

Косухин не забирался мыслями так далеко. Он прикидывал, где бы раздобыть оружие, дабы не оказаться у стен загадочного монастыря беззащитным, а заодно, что им — вместе с Наташей, если повезет — делать дальше. Тут наступала полнейшая неясность, и Степа лишний раз о бругал себя за недостаточный интерес к географии, а заодно к лекциям о международном положении в странах зарубежной Азии.

О таинственной двери он заставил себя не думать. Вместо этого Степа стал мысленно составлять докладную руководителю Сиббюро товарищу Смирнову. Докладная получилась безразмерная, а разделы о «Мономахе» выходили вообще какими-то несуразными.

О Венцлаве Косухин решил ничего не писать и даже не говорить до того момента, пока лично не прибудет в Столицу и не попадет на прием к товарищу Троцкому. Мелькнула мысль пробиться к самому Вождю, но Степа отогнал ее — даже в мыслях он не решался беспокоить того, кто на своих плечах несет всю неимоверную тяжесть Мировой Революции.

Выстрелы ударили неожиданно. Арцеулов и Степа успели лишь вскинуться, всматриваясь вперед, а всадники, следуя неслышной команде, уже перестраивались, прикрывая капитана и красного командира от тех, кто поджидал в засаде...

...Их было не менее полусотни — оборванных, в грязных халатах, зато с новенькими английскими винтовками. Большинство заняли позиции за камнями у одного из склонов, а некоторые, наиболее смелые, расположились прямо на дороге, стреляя с колена. Пули свистели совсем рядом, но пока пролетали мимо.

— Эх, винтарь бы!..— Степа даже закусил губу, чувствуя свое бессилие. Отсиживаться за чужими спинами красный командир Косухин не любил и никогда себе не позволял. Но делать было нечего, и Степа сжался в седле, затравленно поглядывая по сторонам.

Арцеулов даже не удивился. Он ждал чего-то подобного. Отряд сбавил ход, перестраиваясь из колонны в лаву, и Ростислав прикрыл глаза...

...Пустыня кончилась. Перед ними была гигантская горная цепь. Громадные черные пики, голые, с пятнами снега по бокам, были совсем рядом, а чуть дальше, у горизонта, почти до самого небосвода высились неимоверной высоты вершины, затянутые белесым туманом. Никаких бандитов в рваных халатах — на краю скал ровной цепью стояли черные фигуры с какими-то странными головами, размахивая в возхдухе чем-то вроде длинных изогнутых мечей. Ростислав всмотрелся и невольно вздрогнул — это были не люди. На них не было одежды, вместо пальцев торчали суставчатые отростки с кривыми черными когтями, пасти скалились многозубой ухмылкой, а головы казались странными потому, что подобные украшения на лбу полагалось иметь только тем, кого не велено поминать в церкви. Правда, на чертей нелюди тоже не походили — рога были длинные, изогнутые, словно у виденных на иллюстрациях к Брэму индийских буйволов.

«Бред!» — пронеслось в голове. Арцеулов поспешил открыть глаза и тут же нагнулся почти к самой конской гриве — новый залп был выпущен почти в упор. Бандиты в халатах перебежками наступали, причем было заметно, что они бьют прицельно как раз туда, где находились капитан и Степа.

«Пусть стреляют! — Ростислав осенил себя крестом.— Лучше от пули, чем в зубы к тем...»

Джор-баши что-то крикнул, и отряд рванул вперед, преходя с рыси в галоп. Арцеулов ударил коня каблуком в бок — скакун заржал и помчался стрелой. Рядом летел на своем рыжем Степа — его не мучали жуткие видения, и капитан поневоле ему позавидовал. Лучше думать, что прорываешься под пулями на полном скаку, чем представлять, что с каждой секундой приближаются зловещие пасти с острыми клыками, красным огнем горят немигающие круглые глаза...

Никто из всадников не стрелял. Только несколько из тех, кто был ближе к командиру, выхватили сабли. Сам Джор-баши не доставал оружия, он сидел в седле ровно, словно пули были не способны его задеть. На красивом спокойном лице не отражалось ничего, будто Джор не видел опасности или слишком презирал ее...

Враги не уходили. Те, что оставались на флангах, продолжали огонь, а стоявшие на дороге упали на землю и пытались стрелять лежа. Пули по-прежнему свистели, пролетая мимо, словно отряд был заговорен. Еще секунда — и конь Джора, мчавшегося первым, разорвет бандитский строй...

...В последний момент Ростислав не удержался и на миг прикрыл глаза. Черные чудища были уже совсем рядом, они подпрыгивали, пытаясь достать всадников кривыми мечами, но каждый раз отскакивали, не нанося им вреда. Красные глаза бешено сверкали, из пастей капала пена, но было яcно, что всадники Джор-баши прорвутся — у врагов явно не хватало силы. Белый конь Джор-баши взлетел чуть повыше и ударил копытами первого демона...

Ростислав открыл глаза — бандит в рваном халате валялся в пыли, бросив винтовку, остальные бежали прочь, а конная лава уходила дальше, казалось, недоступная ни стали, ни свинцу. Прогремели еще несколько выстрелов — стреляли вдогон, растерянно и беспорядочно, а затем наступила тишина, нарушаемая лишь стуком копыт.

— Прорвались,— облегченно вздохнул Арцеулов, поглядев на Степу. Косухин понял, по лицу его скользнула мимолетная улыбка, но тут же исчезла — красный командир все еще переживал свою недостойную роль в этой скоротеченой схватке. Война приучила к оружию, без винтовки Степан чувствовал себя не просто беззащитным, но и чуть ли не голым.

Отряд вновь перешел на рысь. Погони не боялись, более того, Арцеулов заметил еще одну странность, понятную опытному фронтовику — через минуту после боя бойцы мгновенно успокоились, никто не переговаривался, не шутил, как будто вообще ничего не случилось. Конечно, это можно списать на восточную невозмутимость...

Косухин, не интересовавшийся вопросами военной психологии, отметил лишь отсутствие потерь. Немного поразмыслив, он отнес это к низкому уровню стрелковой подготовки местных бандитов. Эта мысль немного успокоила и даже наполнила некоторой гордостью — сам бы он по подобным мишеням не промахнулся...

Где-то через пару часов отряд вновь остановился. В этом месте долина вновь сузилась, горы подступили к самой дороге. Конники спешились и, наломав сушняка, принялись варить плов.

Покуда котел кипел, Косухин и Арцеулов сидели в сторонке, дымя самокрутками из тех крошек, которые удалось наскрести по карманам. Говорить было не о чем, разве что о близкой переспективе остаться без курева. Об этом и толковали.

Плов получился горячим и жирным. Для беглецов, последний раз обедавших сутки назад, экзотическое блюдо показалось верхом местной гастрономии. Сразу же потянуло вздремнуть, но времени не было. Джор-баши отдал команду, и отряд вскочил в седла.

На этот раз ехали гораздо медленнее. Похоже, командир чего-то опасался — трое всадников были высланы в дозор, остальные держали наготове винтовки. Степу так и тянуло попросить оружие, но он не решался, не особо ясно представляя себе свой статус в этом странном отряде. Арцеулов и сам бы попросил винтовку, но перед глазами вновь вставали черные чудища с изогнутыми рогами, и верная «трехлинейка» уже перестала казаться надежным оружием...

Следующая засада встретилась часа через полтора, когда бледное зимнее солнце уже начало клониться к западу. Где-то вдали ударила пулеметная очередь. Через минуту показались мчавшиеся что есть дух дозорные, и Джор-баши остановил отряд. Дозорные что-то прокричали, указывая на выступ скалы, нависавшей над ущельем. Слов было не разобрать, но все было ясно и так: за скалой засел пулеметчик. Капитан взглянул на Степу, тот почесал затылок и нерешительно поглядел по сторонам. Ростислав понял, но покачал головой: место для засады выбрано с толком, и обойти неизвестного противника было нелегко.

На спокойном лице Джора мелькнула легкая, чуть презрительная улыбка. Он что-то сказал бойцам, те дружно рассмеялись, после чего последовала команда. Четверо спешились, передав коней товарищам, выслушали недолгие наставления командира и отправились по еле заметной тропе, ведущей наверх, и вскоре пропали среди камней.

Джор-баши подождал с четверть часа, а затем вновь скомандовал, и отряд шагом двинулся вперед. Неугомонный Степа сунулся было в первый ряд, но его тут же оттеснили. Бойцы держали винтовки наизготовку, настороженно посматривая наверх.

Как только послышалась первая очередь, стволы ударили залпом. Пулеметчик на мгновение утих, но затем вновь послал очередь, взметнувшую пыль перед конем Джора. Белый скакун даже не дрогнул. Бойцы, дав еще залп, стали рассредоточиваться, не забывая при этом прикрывать Степу и капитана.

— Да чего это они! — наконец не выдержал Косухин.— Да кто ж так, чердынь-калуга, воюет?

— Ваши предложения, фельдмаршал? — невозмутимо поинтересовался Арцеулов.

— А чего? — в пылу боя Степа даже не отреагировал на «фельдмаршала».— Это ж каждый унтер знает! Соскочить на землю, да за лошадей, да прицельным огнем!

— Не вздумайте слазить с коня! — на этот раз вполне серьезно заявил капитан.

— Сам знаю! Еще за труса примут!

Впрочем, Косухин знал далеко не все. Арцеулов прищурил г лаза и чуть было не отшатнулся. Ущелье вновь исчезло. Отряд стоял, тесно сбившись на маленькой каменной площадке между двумя гигантскими пропастями. Прямо над ними нависала покрытая снегом гора, небо было не светло-голубым, а почти синим, вдали, казалось, значительно ниже, чем стояли всадники, проплывали, задевая за уступы скал, бледные рваные облака. Ростислав понял, что они забрались на неимоверную высоту и удивился, почему до сих пор не чувствует недостатка воздуха.

Впрочем, все эти детали запоминались как-то сами собой. Арцеулов смотрел вперед, туда, где засада. Конечно, никакого пулеметчика не было — на заснеженном склоне разместился громадный великан, такой же черный, как уже виденные ранее рогатые твари. Трудно сказать, насколько он был велик — расстояние скрадывало истинные размеры, но ясно, что такое чудовище способно вышибить всадника из седла одним щелчком.

Ростислав всматривался, мельком отметив, что ему уже не нужно так сильно прикрывать ыеки. Великан был черен, но круглые глаза горели желтым огнем, из пасти то и дело выскакивал длинный ярко-красный язык, расщепленный на конце, словно у гадюки. Огромные шестипалые конечности вцепились в каменные выступы, удерживая громадное туловище на склоне. Голова — круглая, с большими продолговатыми ушами, лежала прямо на плечах, шеи у чудища не было, зато на спине топорщилось что-то похожее на гребень.

«Экий экспонат!» — успел подумать Ростислав, и тут великан вздохнул. Длинный узкий язык пламени метнулся вперед, лизнув край скалы, на которой стояли всадники. И тут же конники Джора вскинули винтовки — нет, не винтовки, а луки — и десяток стрел понесся вверх. Великан махнул когтистой лапищей, закрывая морду, две стрелы вонзились в предплечье, и по горам пронесся громкий тоскливый рев.

— Вы слышали? — Арцеулов, открыв глаза, повернулся к Степе.

— Чего? Ну, стреляет, гад. А что?

Объясняться было некогда, да и Степа все равно бы не поверил.

Пулеметчик вновь смолк, но всадники не двигались. Капитан обернулся, прикинув, что будь он на месте командира, то оставил бы сейчас пятерых для прикрытия, а с остальными попытался бы прорваться дальше. Правда, все это касалось лишь пулеметчика. Тактика боя с огнедышащими великанами в юнкерском училище не преподавалась.

— Эх, прорываться надо, чердынь-калуга! — похоже, Степа пришел к тому же выводу. Арцеулов кивнул и вновь попытался увидеть то, другое...

...Великан был там же, красная пасть недобро скалилась, огромная ушастая голова нерешительно поворачивалась то влево, то вправо. Очевидно, чудище было чем-то обеспокоено. И тут, откуда-то сбоку, взвилась стрела, и великан заревел, пораженный в бок...

— Эй! — капитан открыл глаза и услышал стрельбу. Стреляли откуда-то со скалы, совсем неподалеку от пулеметчика.

— Молодец командир, чердынь его! — прокомментировал довольный Косухин.— Он же своих в обход послал! Ну, сейчас будет дело!

И действительно, всадники стали перестраиваться, явно готовясь к прорыву. Джор оглянулся, крикнул — и отряд стрелой понесся по ущелью. Где-то наверху по-прежнему гремела стрельба, но пули неслись в другую сторону — тот, кто был в засаде, отбивался от бойцов, подобравшихся к его убежищу в скалах.

Через несколько минут. Четверо всадников, держа оседланных коней на поводу, отстали, очевидно, чтобы дождаться своих. Остальные, во главе с Джором, поехали дальше, вновь перейдя на спокойную рысь.

Вскоре вновь остановились, правда чаю не варили и держались настороже. Похоже, остановка нужна была лишь для того, чтобы подождать остальных и дать отдых коням.

Косухин страдал — табак, включая последние крошки из карманов, кончился. Косухин огляделся, с изрядным пессимизмом отметив, что никто из бойцов Джора не курит. Поразмышляв минуту, Степа направился к одиноко сидевшему в стороне чеху.

— Слышь, товарищ,— нерешительно начал он,— у тебя тово... ну, табачку...

Чех улыбнулся, пошарил в кармане зеленой шинели и достал нераспечатанную пачку папирос «Атаман» с портретом врага трудового народа Семенова, выполненным в три краски. При виде знакомых папирос Степа оттаял.

— Спасибо, браток! Я это... две штуки возьму. Для капитана...

— Бери все, брат-вояк! — вновь улыбнулся чех.— У меня еще есть, кури...

Обрадованный Косухин еще раз поблагодарил и не мог удержаться от следующего вопроса, на этот раз куда более серьезного:

— Ты, товарищ, видать из чехвойска?

— Был,— на этот раз на лице подпоручика не было улыбки.— До... как это про-русски... апреля прошлого года. Можно сказать отвоевался, брат-вояк.

— Так чего ты здесь? Ехал бы домой, отдыхал, чердынь-калуга!

— Отдохну,— так же серьеззно кивнул чех,— но сначала нужно помочь другу. Ведь мы должны помогать друзьям, правда?

— Правда,— кивнул Степа. Чех ему явно понравился.— А кем ты до войны был?

— Никем,— подпоручик улыбнулся, но как-то грустно.— Гимназистом. Из старшего класса призвали. В пятнадцатом...

Их глаза случайно встретились, и вдруг Степе стало страшно. Нет, он не ошибся — такой взгляд он уже видел. Видел — и не забудет до конца дней... Чех, казалось, понял:

— Ничего, брат-вояк! Всяко в жизни бывает...

Косухин кивнул и быстро отошел в сторону.

Арцеулов, все еще переживавший последний бой — и тот, который видел Степа, и тот, что видел только он, закурил почти без всякого удовольствия, и лишь потом догадался поблагодарить Степу за папиросы.

— У чеха взял,— пояснил Косухин, не вникая в подробности.— Хороший, видать, парень.

Арцеулов согласно кивнул. Ему было что рассказать о загадочном подпоручике, но сейчас это казалось не вовремя и не к месту...

Вскоре послышался топот копыт, и показались отставшие. Косухин, пересчитавший всадников, с удовлетворением отметил, что и в этой схватке отряд не понес потерь. Его доверие к командиру Джору заметно выросло...

Солнце клонилось к горизонту, а они все еще ехали по бесконечной долине. Даже слабо разбиравшийся в географии Косухин начал понемногу удивляться. Арцеулов уже не сомневался. Теперь, когда солнце понемногу садилось, и дневной свет мерк, ему уже не надо было зажмуривать глаза. Достаточно чуть прищуриться, и перед глазами вставали горы — огромные, гигантские, покрытыет мощными ледниками. Лед искрился в лучах уходящего солнца то синим, то зеленым огнем, внизу чернели скалы, а над всем этим нависало темно-синее, невероятноцй красоты небо, по которому летели гигантские всадники...

«Карту бы! — в очередной раз подумал капитан.— Это же какие за Такла-Маканом должны быть горы?»

Впрочем, в подобных пределах Арцеулов географию знал, но ответ был слишком пугающим и невероятным. На такое расстояние их не перенес бы даже «Илья Муромец» с полными баками. Оставалось ждать, чем завершится их невероятное путешествие...

Солнце уже коснулось горизонта, заметно похолодало, в воздухе изредка слышался далекий птичий крик, а отряд все ехал. Кони шли ровно, словно только что стояли в стойлах, а не рысили весь день по каменистой дороге. Впрочем, Степа и Ростислав тоже не ощущали особой усталости. Конечно, ночное путешествие и дневная скачка оставили свой след, но оба чувствовали себя достаточно бодро.

«Нервы,— рассудил капитан.— Потом отпустит — и свалюсь».

Степа подумал не о нервах, а о ногах, которые начинали потихоньку ныть с непривычки заодно с поясницей. Можно было опасаться, что передвигаться на своих двоих после всего станет несколько затуднительно...

...Крик прозвучал неожиданно, когда вокруг стояла звенящая предзакатная тишина, и даже птицы стихли, уступая свои дневные владения ночи. Кричал один из дозорных, карьером гоня коня к Джору. Остальные мчались следом, сжимая в руках винтовки.

— Видал? — прокомментировал Степа.— Снова нарвались! Джор-то...

Он не договорил, но Ростислав понял. На этот раз комадир воспринял опасность куда серьезнее. Он внимательно выслушал дозорынх, и даже на расстоянии было заметно, как помрачнело его лицо. Джор повернулся к бойцам и что-то проговорил. В ответ послышались недовольные голоса, но Джор-баши повторил приказ, на этот раз громче и резче, и всадники начали поворачивать коней.

— Да чего это он!..— Косухин был явно озадачен.

Отъехали недалеко — метров на сорок, затем остановились. Бойцы стали снимать с плеч винтовки. Между тем Джор стоял на прежнем месте, стоял ровно, неподвижно, винтовка лежала на шее его белого коня.

Послышался странный клекочущий звук, вначале еле слышный, затем все более заметный и громкий. Арцеулов и Степа переглянулись.

— Чердынь его! — протянул Косухин.— Аэроплан... Во, влипли!

Ошибиться было трудно — этих звуков они наслышались за последние дни. Мотор уже гремел, и вот из-за ближайшей горы вынырнул черный силуэт аэроплана. Машина с ревом пронеслась над всадниками, развернулась и сгинула в темнеющем небе.

— На разворот пошел,— Степа облизнул потрескавшиеся от ветра губы.— Ну, сейчас врежет, гад!

Арцеулов молчал. Он чуть прикрыл веки — с каждым разом это становилось все проще. Ущелье пропало, вместо него вновь выросли чудовищной высоты заснеженные пики. Они стояли на одной из вершин, вокруг сверкал синеватый лед, и солнце, исчезавшее в промежутке между двух гор, казалось огромным. Лед под копытами был чист, без единого следа, и Ростислав без всякого удивления заметил, что никто из всадников не отбрасывает тени...

...Мотора он не услышал — лишь какой-то резкий свист. Что-то черное понеслось на них прямо со стороны исчезавшего за горами солнца. То, что мчалось, и в самом деле походило на аэроплан, но чем ближе, тем яснее видны были медленно движущиеся кожистые крылья, длинная изогнутая шея и огромная голова с небольшими рожками и высоким гребнем. Пасть чудища была раскрыта, глаза горели ровным синим огнем, а из-под покрытого чешуей брюха свисали когтистые лапы, покрытые темной бугристой кожей. Крылатая смерть летела почти беззвучно, только негромкий свист продолжал звучать, и от этого свиста дикой болью взорвалась голова, и во рту стало сухо.

Крылатый змей летел прямо на сгрудившихся всадников, лениво поводя крыльями. Когтистые лапы начали сжиматься, синий огонь в глазах разгорался. Пасть раскрылась, и оттуда повеяло не огнем, как в старых сказках, а могильным холодом. Казалось, вновь вокруг встали деревянные стены старой церкви, и нечеловеческая рука рвет доски пола...

Кони тревожно заржали, переступая ноги на ногу, и только натянутые уздечки удерживали их на месте. Лишь белый скакун Джора стоял как влитой, не двигаясь и, казалось, не дыша. Командир Джор медленно выпрямился в седле и поднял правую руку к закатному солнцу.

И тут Арцеулов вспомнил: он уже видел такое. Всадник, застывший в седле, с поднятой к небу рукой. Чьи-то руки пытались уничтожить барельеф над входом в храм, но не узнать было трудно.

В руках Джора появилось ружье, до этого лежавшее поперек холки коня. Нет, не ружье — гибкий белый лук, на тетиве уже была наготове стрела, левая рука застыла в воздухе, а правая начала не спеша оттягиваться к уху...

...Чудовище ускорило свой полет, крылья забились, словно змей почуял опасность. Вновь дохнула черная пасть, и мертвый холод стал невыносим. Но Джор по-прежнему не двигался, стрела замерла, готовясь к полету...

У Ростислава перехватило дыхание. Казалось, он уже видел и это — всадник на белом коне, в остроконечной монгольской шапке с натянутым тугим луком на фоне уходящего за горы солнца. И смерть, несущаяся навстречу...

Змей вновь раскрыл пасть, глаза полыхнули белым пламенем, и в тот же миг стрела сорвалась с тетивы. Дохнул холод, и Арцеулов невольно закрыл глаза...

— Ну, парень! — ахнул Степа, от возбуждения дергая капитана за плечо.— Попал! Попал! Из винтаря срезал! Ну, чердынь-калуга, дает!

Арцеулов открыл глаза. Командир Джор ленивым движением закидывал винтовку за спину, а аэроплан, неуверенно дергаясь и пуская тонкую струйку черного дыма, уходил куда-то за скалы.

— В мотор попал, точно! — продолжал комментировать пораженный Косухин.— Ну, глаз-алмаз!

— Да,— капитан кивнул. В горле пересохло, хотелось пить, и он вдруг впервые подумал, что с его психикой не все в порядке. Господи, да какой тут змей!? Просто Джор-баши попал как раз в моторную часть машины — дело редкое, но, в общем-то, вполне реальное. Правда, аэропланы в здешних местах — вещь, пожалуй, еще более редкая, чем чудища с кожистыми крыльями...

На этот раз в путь тронулись не сразу. Несколько конников съездили вперед, вероятно, на разведку, и лишь затем отряд поскакал дальше. Степа, пораженный лихим выстрелом Джора, не мог прийти в себя, еще и еще раз переживая увиденное. Арцеулов молчал — то, что довелось увидеть ему, обсуждать было невозможно. Во всяком случае не с краснопузым Косухиным, которому вполне хватило и зрелища подбитого аэроплана.

А затем, когда от солнца, исчезающего за горизонтом, остался лишь тонкий красный серп, на долину упал туман. Он появился как-то сразу, почти мгновенно. Тут же все исчезло, и можно было разглядеть лишь спину едущего впереди.

Настроение сразу упало, в особенности у Степы, чья шинель одинаково плохо предохраняла как от холода, так и от сырости. Косухин вначале терпел, а затем принялся негромко чертыхаться и даже намекать на привал с обязательным костром. Арцеулов надвинул шапку на лоб, запахнул полушубок и старался ни о чем не думать. Чувство было странным — вокруг все словно исчезло, он оказался один на один с почти сплошной серой пеленой, в которой сгинул мир — и выдуманный, и реальный. Пару раз он не прикрывал веки, но ничего кроме темноты и тумана, увидеть не смог...

Так они ехали еще часа полтора. Капитан еще раз поразился выносливости коней. В любом случае, даже если все им виденное — результат переутомления или контузии, они ехали почти с самого утра.

Наконец они перешли с рыси на шаг. Сквозь туман мелькнуло что-то черное, большое. Капитан подумал, что его странные видения продолжаются, но удивленный возглас Степы показал — на этот раз все было по-настоящему. Похоже, они подъехали к какой-то горе, не маленькой, похожей на холм, какие они встречали у Челкеля, а настоящей, подобной тем, над которыми летели в белесом зимнем небе гигантские всадники.

— Скоро будем! — чех оказался рядом, кивнув Арцеулову. Тот кивнул в ответ, сообразив, что начинает различать окружающее. Туман редел, сквозь него проступало то, что раньше скрывалось за серой стеной.

Да, здесь были горы. Ущелье кончилось, они ехали по каменистой равнине мимо темных крутых склонов, уходящих куда-то в небо. Горы были слева и справа, и что самое удивительное — они были сзади, словно виденное ими целый день ущелье действительно оказалось иллюзией. Солнце уже зашло, окрестности заливала темнота, но сквозь нее можно было различить громадные неровные силуэты, закрывавшие весь горизонт. Всюду лежал снег — и под копытами корней, и на склонах, и на далеких вершинах, которые угадывались за ночной тьмой.

Арцеулов молчал, притих и Степа, который воспринял перемену спокойнее, чем можно было ожидать. За последние дни красному командиру Косухину довелось повидать столько нового и непривычного, непредставимого в обычной жизни, что открывшиеся за туманом горы поразили, но не удивили. О том, каким образом отряд сумел прибыть сюда, Степа пока не задумывался — не ко времени.

Отряд добрался до небольшой площадки возле почти отвесного, уходящего ввысь склона. Она была засыпана свежим, девственно чистым снегом, лишь несколько огромных валунов чернели по краям, да в дальнем углу сквозь вечерний сумрак угадывался черный вход в какую-то пещеру. Справа склон разрывало русло небольшой горной речки. По краям смерзся лед, в центре его не было; вода, с шипением падая с небольшого водопада, уходила куда-то влево, теряясь во тьме.

Джор-баши отдал команду, и всадники остановились.

— Приехали! — чех, подъехав поближе, кивнул на пещеру.— Там переночуете, братья.

— А-а-а...— сразу же засомневался Степа.— А эта... ну, потом?

— Идите вдоль реки. Шекар-Гомп в трех днях пути...

Арцеулов поглядел на шумящую реку, пожал плечами и соскочил с коня. Степа последовал его примеру, правда, вышло у него не столь ловко, и он чуть было не упал прямо в снег. Чех подождал, пока они слезут, затем снял с седла вещевой мешок:

— Держите! На три дня должно хватить.

— Спасибо, браток! — Косухин, подхватив мешок, поспешил закинуть его за спину.— Нам бы, товарищ... ну, хоть бы один ствол...

Чех не ответил, и Степа понял — оружия им не дадут.

Арцеулов поправил шапку и шагнул к Джору, неподвижно сидевшему на своем белом скакуне. Косухин поспешил следом. Джор-баши взглянул на них, по тонким губам скользнула легкая улыбка. Степа поспешил приложить руку к своей черной мохнатой шапке и отчеканил:

— Товарищ Джор! От имени командования рабоче-крестьянской Красной армии позвольте поблагодарить вас и в вашем лице...

Косухин сбился и неуверенно закончил:

— Ну, в общем, спасибо...

Джор поглядел на Степу, вновь улыбнулся и внезапно протянул большую сильную ладонь.

— Большое спасибо, господин Джор! — Арцеулов секунду подождал, еще раз вспомнив то, о чем когда-то рассказывал Богораз, и негромко добавил:

— Спасибо, хан Гэсэр...

Лицо всадника на белом коне на миг стало серьезным, почти суровым, затем он кивнул Ростиславу и подал ему руку. Они уже хотели уходить, когда командир, немного подумав, снял с пояса что-то похожее на пастуший рожок и протянул его Ростиславу.

— Это эвэр-бурэ, монгольский рожок,— перевел чех.— Командир Джор говорит, что если ты потрубишь в него, тебе помогут...

Рог был небольшим, изогнутым, гладким, почти без украшений. Лишь по краям шел простой врезной орнамент в форме переплетающихся ромбов:

— Спасибо,— повторил Арцеулов, пристраивая подарок за поясом.

Всадник на белом коне поднял руку, прощаясь, остальные что-то прокричали, чех улыбнулся и взял двумя пальцами под козырек. Отряд рванул прямо с места в галоп и помчался обратно к подножию соседней горы.

Несколько минут оба молчали, наконец Косухин, шумно вздохнув, снял мешок с плеча.

— Ну чего, беляк, кажись живем?.. А славные они ребята.

— Да, славные...

Степа еще раз вздохнул и начал деловито протаптывать дорожку к черному провалу пещеры. Арцеулов поглядел вслед уходящему отряду, подождал, пока темнота не сомкнется за последним всадником, и пошел следом. Но что-то заставило его оглянуться.

Ночь вступала в свои права, тьма покрыла вершины гор, лишь в ясном безлунном небе ослепительно ярко, по-зимнему горели звезды. И вдруг Ростислав замер — прямо по небу, закрывая созвездия, неслышно скользили тени. Он присмотрелся. Сомнений не было — небесные всадники уходили вдаль, все выше, пока не исчезли среди бесстрастно мерцавших звезд.

..........................................................